Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Парень махнул в сторону Сансета и велел повернуть направо и топать примерно час. Я оставил Дженни в отеле и пошел один вдоль бульвара. Даже в темных очках меня слепило сияние этого места. Я завернул в ресторан Brown Derby, взял текилу. Поглазел на звезды Аллеи славы, на отпечатки ладоней моих кумиров. А на обратном пути услышал полицейские сирены, увидел мигалки.

Прямо передо мной, на парковке, толпа полицейских пыталась скрутить какого-то парня.

– Брось нож! – гаркнул один из копов.

– Проходим, не задерживаемся! – рявкнул другой зевакам на тротуаре.

Я пошел дальше, и тут – бах, бах, бах! Выстрелы. Крики.

– Что стряслось? – спросил я полицейского, который стоял в оцеплении.

Тот лишь пожал плечами.

– Откуда вы? – спросил он, уловив мой акцент.

– Из Уэльса, Англия.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты, – усмехнулся он.

Такой была Калифорния 1970-х. Я никак не мог привыкнуть к этому солнцу и всеобщему безумию. Все вокруг выглядело как галлюцинация. Я попал в рай. Как-то в выходной я поехал посмотреть один театр в Пасадене – а там на сцене, репетируя с какими-то детишками, сидел не кто иной, как Бинг Кросби. Он как никогда был похож на моего отца. (В тот же день Кросби провалился в сценический люк; потом я слышал, как Боб Хоуп[88] шутил, что тот просто навернулся с высоты собственного кошелька.) В общем, все это здорово смахивало на горячечный бред.

В квартале от моего отеля на Сансет-Стрип располагался легендарный бар Дина Мартина[89] – Dino’s Lodge. Почти каждый вечер я просиживал там, глуша текилу, пока меня не выставляли за дверь. Я всё надеялся, что зайдет Дин Мартин и мы с ним выпьем, но он так и не появился.

Как-то раз один известный пиарщик вытащил меня на ланч в очень модное заведение в Западном Голливуде. Этот тип был воплощением всего, от чего меня воротило, и он с ходу заявил, что моей карьере нужна встряска.

– Городок-то маленький, – вещал он. – Надо светиться на тусовках. Ты выпал из обоймы. Тебе нужно мелькать на людях. Ну, знаешь, заводить знакомства…

Меня начало мутить.

За окном проплыл в своем Rolls-Royce какой-то небожитель.

– Будешь ходить по вечеринкам – и у тебя будет такая тачка, – изрек пиарщик. – Тебя же нигде не видно. Надо бывать там, где тусуются нужные люди.

К концу ланча я впал в тоску. Неужели для того, чтобы пробиться в Голливуде, мне придется делать именно это – таскаться по шикарным вечеринкам и позировать фотографам в дорогущих ресторанах? Ничего ужаснее я не мог себе представить. Одна мысль о вечеринках и премьерах вызывала отвращение… Уж лучше пусть мне ногти плоскогубцами вырвут.

В тот же день после обеда мне нужно было завезти сценарий в агентство ICM. Там я столкнулся с Сибил Уильямс, бывшей женой Ричарда Бертона. После развода с Ричардом она стала литературным агентом.

– Ты как? – спросила она. – Чего такой кислый?

Я рассказал ей про пиарщика.

– О господи, что он тебе наплел? – спросила она.

– Что мне надо чаще выходить в свет.

– Даже не думай, – отрезала Сибил. – Ричард так и делал. И не просыхал. Это жуткая жизнь. Голливуд – кошмарное место, если играть по его правилам. Он тебя прикончит. Играй на пианино, иди домой, будь с Дженни, пиши, рисуй – занимайся чем хочешь, только не слушай этого типа. Позвони ему от моего имени и скажи, что не нуждаешься в его услугах.

Я так и сделал – и почувствовал невероятное облегчение. А на следующий день мне предложили роль в «Человеке-слоне»[90] Дэвида Линча – вместе с Джоном Гилгудом, Энн Бэнкрофт и Джоном Хёртом[91], – и для этого мне не пришлось «светиться на вечеринках».

Я позвонил Сибил и рассказал о полученной роли.

– Ну вот, – сказала она. – Видишь? Стоило перестать слушать, что тебе говорят другие, – и работа сама идет в руки.

Глава 15

Нью-Йорк

Нью-Йорк в 1974 году переживал отнюдь не золотой век, но для меня это была волшебная страна. Чудо-бары работали до четырех утра. А когда я зашел купить сигареты и попросил Benson & Hedges, мне ответили: «У нас 66 разновидностей. Вам какие?»

Мне довелось побывать на занятии у гуру актерского мастерства Ли Страсберга[92] – при мне он разбирал сцену с Шелли Уинтерс[93] (той самой, из «Приключения "Посейдона"» и «Места под солнцем»!) и Эли Уоллаком[94] (из «Неприкаянных» и «Великолепной семерки»!). А еще я познакомился с одной из его главных соперниц на педагогическом поприще – Стеллой Адлер[95]. Как-то вечером в баре, за выпивкой, она заявила мне, что я должен стать тираном. «В этом деле тебе придется быть убийцей. Надо точно знать, что делаешь». Эту мантру я потом слышал бессчетное число раз. Кейт Хепберн и Питер О’Тул – каждый в свое время – говорили одно и то же: «В нашей профессии надо быть жестким». Перефразируя одного дядьку, который высказался на эту тему 2000 лет назад, – будь кроток как агнец, но хитер как змий, иначе тебя сожрут.

Никогда прежде я не чувствовал себя так уверенно как актер и в то же время не скатывался во все более дикие крайности, лишь бы сохранить иллюзию контроля над собой как над человеком.

Однажды в Нью-Йорке по дороге на репетицию «Эквуса» я встретил актера Майкла Хиггинса[96], и он стал свидетелем моего странного ритуала. Каждое утро, идя из квартиры на Пятой авеню к театру Lyceum, я чувствовал непреодолимую потребность идти по самому краю тротуара, а то и сойти с бордюра и зашагать прямо по проезжей части.

– Я видел тебя утром – ты сошел с тротуара на проезжую часть, – сказал потом Майкл. – Ты рехнулся? Тебя же задавят. Почему нельзя идти по тротуару?

Мой ответ был ничуть не менее безумным:

– Мне так больше нравится. Я плохо переношу толпу.

Майкл спросил, нет ли у меня агорафобии.

– А что это такое? – спросил я.

– Боязнь открытых пространств, – ответил Майкл.

Признаться в истинной причине я не мог – испугался, что меня упекут в психушку. А правда заключалась вот в чем: я до паники боялся, что кто-нибудь выбросится из окна верхнего этажа, рухнет прямо на меня и убьет. Как и всякая фобия, логике это не поддавалось. Вероятность того, что меня раздавит падающее тело, была ничтожно мала. И тем не менее разные вариации этого страха преследовали меня с детства. В три года я то и дело пугался, что наш дом сейчас обрушится мне на голову, и убегал в сад.

Но теперь я был взрослым мужчиной, жил в большом городе и играл