Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

На что собеседник кричит ему в ответ:

– Тогда почему не бросаешь?

– Потому что не хочу!

Эти две реплики показались мне двумя оплеухами.

«Это же обо мне!» – подумал я.

На репетиции я посмотрел на режиссера Дэвида Канлиффа и сказал:

– Что-то мне это напоминает.

– Верно, Тони, – ответил Дэвид. – Это и есть твоя жизнь. Удачи тебе.

Проблеск узнавания. Что-то явно шло не так. Но я понятия не имел, что со всем этим делать.

Съемки начались в пятницу, в студии ATV в Лидсе. В 9:00 я опрокинул первую порцию скотча. В 9:15 – вторую. Позже я узнал, что продюсер Питер Уайлз поспорил с Дэвидом на £100, что я не дотяну до конца съемочного дня. Питер проиграл. Я отработал всю смену без единой запинки. Отчаянная воля безумца.

Оглядываясь назад, я не испытываю по этому поводу ни капли гордости. Только глубокую, бездонную печаль. Сколько жизней разрушили и искалечили пьяницы? Стоит только задуматься, сколько людей – партнеры по площадке, режиссер, продюсеры, осветители, мои агенты – рассчитывали, что я справлюсь с этими съемками. Как наплевательски я относился к их времени и таланту. Какое это было – за неимением лучшего слова – хамство. Чудовищное высокомерие алкоголика не знает себе равных. Но моя способность отрицать реальность наконец начала мне отказывать.

Вот финальный монолог из фильма.

ЛОРА. Я оставалась с тобой, потому что любила тебя. Я терпела, потому что не могла представить жизнь без тебя. Я чувствую себя разбитой. Пустым местом. Ничтожеством… Ты пьешь. Ты болтаешь. Ты подавляешь. Разглагольствуешь. Несешь бред… Я восхищаюсь твоей игрой и уважаю твой талант не меньше остальных. Но я не обслуживающий персонал для тебя. Я нечто большее. И я намерена выяснить, что именно. (Лора поворачивается, чтобы уйти.)

Все это стало лишь предвестником множества речей, которые мне и самому вскоре предстояло выслушать.

Как-то вечером в Лондоне, еще до переезда в Нью-Йорк, студийный капеллан застал меня в баре неподалеку от съемочной площадки. Как обычно, я пил в одиночестве.

– Привет, – сказал он, кивнув на мой стакан. – Я тоже когда-то глушил эту дрянь.

– Правда?

– Ага. Что у тебя там?

– Виски. Будете?

– Нет, нет. Хотя раньше я прикладывался.

Я посмотрел в свой стакан и увидел собственное отражение. Я был эгоистичной скотиной – молодым, надменным атеистом. Падре, человек мягкий и невозмутимый, снова кивнул на мой виски и сказал – без всякого проповеднического пафоса, словно рассуждал о погоде и сообщал бесспорный факт:

– Это тебя прикончит.

И ушел. Я сделал еще глоток и тут же выкинул его из головы.

Однажды днем, когда я был в Вене, Дженни позвонила мне в отель и сообщила, что кое-кто специально летит в Австрию, чтобы повидаться со мной.

– Кто? – спросил я. – С какой стати кому-то лететь в такую даль ради меня?

– Это Джон Декстер, – ответила она.

– Джон Декстер? – Я ушам своим не поверил. – Он что, собирается меня арестовать?

– Он хочет, чтобы ты играл в его нью-йоркской постановке «Эквуса».

– Почему я? – вырвалось у меня.

(«Эквус» – пьеса, в которой мальчика, выколовшего металлическим штырем глаза шести лошадям, отправляют к психиатру. Пьеса о безумии. И снова материал показался мне пугающе близким.)

– Он приезжает в субботу. Хочет с тобой поговорить. Больше я ничего не знаю. Встретишься с ним?

– Ладно. Где?

– В ресторане у оперного театра.

В субботу я пришел в ресторан и встретился со злобным Декстером.

Его первый вопрос прозвучал так:

– Какого черта ты сбежал с моей постановки?

– Потому что ты мерзкий и жалкий ублюдок. Вот почему, – ответил я.

– Да, дорогуша, так и есть. Но именно такой мерзкий и жалкий ублюдок тебе и нужен в режиссеры.

– Это еще почему?

– Потому что ты как актер куда лучше, чем сам о себе думаешь. Ты можешь быть лучше всех. Просто у тебя в голове валлийские бесы. Они тебя грызут изнутри. Из-за них ты и бухаешь. Кончишь как тот другой валлийский безумец, Дилан Томас, или как твой дружок Ричард Бертон.

– Да сколько раз повторять – Бертон мне не дружок! Почему все вечно…

– Да потому что все вы, черт вас дери, психи. Ларри просил передать привет. Говорит, я спятил, раз вообще с тобой связываюсь. Может, и спятил. Так что – тебе это интересно? Нью-Йорк, в следующем году. Репетиции с сентября.

Он не давал никаких обещаний сбавить обороты и стать менее желчным. Он оставался все тем же. Но к тому времени я уже знал, что не стану терпеть неуважение, и он это тоже понимал. Правда заключалась в том, что он был великим режиссером. А я давно усвоил, что жесткие режиссеры, которые точно знают, чего хотят, мне куда милее самодовольных бездарей. У Декстера было настоящее видение, и вкалывал он как одержимый. Актеров, приходивших к нему на прослушивание, он обычно встречал фразой: «Ну и чем вы собираетесь нас сегодня сразить?» Звучало саркастически, но он был абсолютно искренен. Он действительно мечтал, чтобы его сразили блестящей игрой.

Со временем, узнав его поближе, я выяснил, что в жизни на его долю выпало немало страданий. В 14 лет он записался в армию и ушел на Вторую мировую, на фронте перенес полиомиелит и потом всю жизнь мучился со здоровьем. Он умер в 64 года во время операции на сердце, и родных у него не осталось. В посмертно изданных мемуарах он жаловался, как трудно ему порой бывало найти работу, потому что он «хам, британец, гомосексуал и обходится слишком дорого». Далее он говорил: «…и если первые три обвинения я еще готов признать, пусть и без особого восторга, то последнее ранит меня до глубины души». Насколько я могу судить, он был человеком мятущимся и вспыльчивым, но в глубине души – сентиментальным добряком.

– Ладно, я согласен, – сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и на следующее утро грозный Декстер улетел в Лондон.

Через неделю съемки фильма с Голди Хоун перенесли на голливудскую студию Universal. Для меня это была первая поездка в Калифорнию. Я всё вспоминал, как в четыре года слег с тяжелейшим воспалением легких. (Один мальчишка с нашей улицы от него вообще умер.) Я лежал в постели, а по радио пел Бинг Кросби – «Калифорния, я еду»[86]. В бреду мне чудилось, что я уже там. Знал бы я тогда, что однажды и впрямь туда отправлюсь.

* * *

В аэропорту Лос-Анджелеса нас с Дженни встретил здоровенный лимузин. Лил дождь, и сквозь пелену тумана город было почти не разглядеть. Водитель высадил нас у отеля Sunset Marquis на Альта-Лома, рядом с бульваром Сансет.

Наутро я спустился к бассейну позавтракать. В жизни не видел такого ослепительного солнца.

– А где Китайский театр Граумана?[87] – спросил