Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

потом рассказали, что она приняла эту новость абсолютно спокойно – словно заранее знала, что все так и закончится. Я бы ничуть не удивился, узнав, что она пожелала мне скорейшей смерти. И не смог бы винить ее за это. От меня не было никакого толка. Я испытывал даже не жалость к себе, а кое-что похуже: это была чудовищная, беспросветная депрессия, способная, казалось, загнать меня в гроб. Лежа на больничной койке, я все вспоминал сцену из «Дней вина и роз», где героиня Ли Ремик говорит, что без выпивки мир кажется ей грязным.

На следующий день, после полудня, доктор Розенталь зашел меня проведать. На нем был светлый плащ-дождевик – видимо, он уже направлялся домой, к своей жене-театралке. За окнами начался дождь, капли забарабанили по стеклу. Палата была залита тусклым желтушным светом.

Мне поставили капельницу с препаратом, разжижающим кровь. Пришли результаты всех анализов, и доктор больше не улыбался.

– У вас начинаются проблемы с печенью. Все это может перерасти в цирроз. Плюс воспаление поджелудочной, а в легких уже скапливается жидкость. Настоятельно рекомендую немедленно бросить курить. Курение убивает даже вернее алкоголя. Вызывает застой крови в артериях и венах. Чрезмерное употребление алкоголя – тоже убийца. Впрочем, мне нет нужды вам об этом говорить. Вы и сами знаете. Так что, друг мой, решать вам.

Он замолчал и посмотрел на меня в упор.

– Знаете, что не дает покоя ни мне, ни многим моим коллегам? Почему люди, у которых, казалось бы, есть в жизни все – успех, деньги, слава, бог весть что еще, словом, все то, ради чего многие готовы пойти на убийство, – почему именно эти везунчики начинают с остервенением себя уничтожать?

Повисла тишина. За окном уже вовсю хлестал ливень, и от этого манхэттенская хмарь сгущалась еще сильнее.

– Печально, но что поделаешь, – бросил доктор, завершая разговор, и посмотрел на часы.

Больше я этого славного малого не видел.

* * *

Мои воспоминания о том времени затянуты туманом. За годы пьянства я причинил окружающим меня людям немало боли. Но мне и в голову не приходило, что я алкоголик. Горький пьяница редко прозревает сам, без вмешательства со стороны, да и после такого вмешательства осознание приходит к нему далеко не сразу. Отрицание – самый опасный враг. Я по-прежнему был в тисках зависимости, хотя отрицать ее становилось все труднее.

Мэри Дойл играла вместе со мной в «Эквусе». Ирландка из Нью-Йорка, веселая и легкая. Ее смешило мое непочтительное отношение ко всему на свете. О прошлом Мэри я ничего не знал. Она сама призналась, что когда-то пила до беспамятства – как и ее муж Джек, тоже крепко сидевший на этом дьявольском пойле. Оба завязали и не пили уже пять лет. Вернее, я обратил внимание, что они говорили о себе «мы трезвенники» – именно так, а не «мы не пьем».

К концу моего восьмимесячного контракта я решил уехать из Нью-Йорка – все равно куда. Студия Universal[101] в Лос-Анджелесе сделала предложение – грех было отказываться. Не останавливайся. Старуха с косой не догонит того, кто все время движется.

За шесть недель до моего отлета в Калифорнию продюсеры устроили прощальную вечеринку для актеров и съемочной группы в шикарном манхэттенском клубе. Я не помню ни единой секунды из того, что там происходило. Мэри тоже была на той вечеринке. Наутро, проснувшись с раскалывающейся головой, я позвонил ей и попросил о встрече. Мне нужна была помощь. Она согласилась, и мы пообедали вместе. Мэри ничего мне не навязывала, за что я ей очень благодарен. Никаких нравоучений, никаких проповедей, только голая правда об алкоголизме.

– Мне трудно поверить, – признался я, – что ты когда-то действительно пила по-черному.

Мэри рассмеялась и поклялась, что это святая правда. Она и несколько ее приятелей-актеров вечно попадали в истории – стычки с полицией, обезьянники, тюремные сроки. Мне казалось, что Мэри преувеличивает и даже слегка привирает для пущего эффекта.

– Уж поверь. Все так и было. И даже хуже.

Она объяснила, что такое алкоголизм по своей природе, как он действует и какую власть обретает над человеком, стоит ему только вцепиться в жертву.

– Такое ощущение, что ты описываешь дьявола. Или какую-то невидимую тварь, – сказал я.

– О да, так и есть, – сказала Мэри. – Хороший образ. Держись за него. Это невидимая тварь.

Насколько ей было известно, лекарства не существовало – и, что еще хуже, эта болезнь была прогрессирующей и неизлечимой. Если лекарства нет, подумал я, то какого черта я сижу в этой тесной кофейне и прошу ее о помощи?

– Я запутался, – сказал я ей. – Окончательно запутался. Что это такое? Болезнь?

– Да. Болезнь с тремя лицами, – ответила Мэри. – Ментальная, физическая и эмоциональная.

Звучало драматично. И это было у меня?

Она стала объяснять мне природу навязчивых состояний – компульсий и обсессий. Уж что-что, а это мне было знакомо. Знакомо до боли: тревожная зацикленность на деталях, числах, датах за любой год, назойливо четкие воспоминания о давних разговорах и ситуациях. Раздражало, конечно, но я не считал, что это мне вредит. Наоборот – от этого была польза! Я мог с бешеной скоростью заучивать наизусть стихи.

Именно в RADA я осознал, что моя способность подмечать детали – этакий механический процесс, фотографическая память – присуща далеко не всем актерам. Это был мой особый дар. Где жил такой-то человек? Каким днем недели было 1 апреля 1955 года? Я мог ответить не задумываясь. Сколько ступенек в моем доме, от подъезда до квартиры? У меня в голове словно работала встроенная счетная машинка. Я был рад любой возможности заглушить свой мозг, и, думаю, именно поэтому с таким энтузиазмом пил. Не то чтобы мне нужен был повод. Пили все. Это же национальный вид спорта!

Я рассказал обо всем этом Мэри. А она заговорила о нашей ненасытной, неутолимой потребности в покое, в свободе от необъяснимого страха и тревоги. Я лишь смутно улавливал суть ее слов. Я читал книги Карлоса Кастанеды о пейоте. Умом я понимал, что такое подобная безмятежность, но не более того.

Я сказал ей, что не считаю себя алкоголиком и могу бросить пить в любой момент, когда захочу. Мэри не стала спорить.

– Ну хорошо. Может, ты и не алкоголик. Но если захочешь поговорить – обращайся в любое время.

– Спасибо большое. Я справлюсь.

Но ее слова не отпускали. Неизлечимая болезнь? Она так и сказала?

Нет. Бред. Я знал кучу народу – особенно в нашей актерской среде, – которые пили не просыхая, причем куда больше моего. И что, все они тоже алкоголики? Разумеется, нет. Они прекрасно функционировали. Блестящие карьеры, невероятный талант… Так что спасибо, Мэри Дойл, можешь быть свободна. В конце концов, Дойл – ирландка, а ирландцы – известные выпивохи. Я в жизни не