Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Джоан Плаурайт ответили мне, и одну строчку из их письма я не забуду никогда. Там было написано: «Будь по-настоящему счастлив». Позже мы с Ларри разговорились о выпивке. Он так любил это дело, что с неподдельным изумлением спросил меня: «Как тебе вообще удалось бросить?» Он был искренне озадачен.

Кейт Хепберн терпеть не могла пьянство в своем окружении. Оно бесило ее и в Хамфри Богарте, и в Спенсере Трейси. Глядя на постоянно пьяную съемочную группу «Льва зимой», она вопрошала: «Господи, да что с вами такое, англичане?» Так что, когда я позвонил ей и сообщил, что бросил пить, ее ответ меня нисколько не удивил: «Слава богу».

Но самые главные извинения я был должен принести своему единственному ребенку и первой жене. В 1977 году я связался с Петронеллой и Эбигейл – ей было тогда девять – и попросил о встрече. Они согласились, и я полетел в Лондон.

Встреча вышла натянутой. Мы оба старались держать лицо, но было очевидно: разрушено слишком многое. Они не хотели меня видеть. За столом они то и дело переглядывались и корчили друг другу рожицы.

Потом, уже подростком, Эбигейл время от времени приезжала погостить, хотя почти не снимала капюшон своей толстовки – что, в общем, типично для подростков. Я помогал ей получать небольшие роли, старался, чтобы она чувствовала себя как дома. Купил ей квартиру. Но она все равно отдалилась.

Эбигейл так и не смогла простить мне, что я ушел из семьи, когда она была совсем крошкой. У нее были на то причины. Я не могу ее винить. Такова жизнь. Но это было и остается для меня источником огромной боли.

Всякий раз, когда моего деда спрашивали о его дочери Дженни, умершей в детстве, он отвечал: «Слишком больно вспоминать. Не хочу туда возвращаться».

То же самое я чувствую по поводу того, что стал чужим для своей дочери. Это разбило мне сердце. Когда я думаю об этом – а я стараюсь делать это как можно реже, – то вспоминаю, как дед учил меня двигаться дальше и не зацикливаться на прошлом.

И все-таки, сколько бы я ни избегал этой темы, наше отчуждение стало достоянием желтой прессы в самом чудовищном, лживом виде. Одни писали, что я подсадил ее на наркотики. Другие – что отверг ее еще ребенком. Да, я действительно говорил о ней в прессе довольно холодно. В одном интервью, о котором теперь сожалею, я сказал, что за 20 лет не получил от нее ни весточки, что понятия не имею, где она, замужем ли, есть ли у нее дети, – и что к тому моменту мне было уже все равно. Хоть это меня и не оправдывает, я знаю, что во мне тогда прорвалась холодность деда: «Двигайся дальше! Не раскисай! Вперед! Не застревай в прошлом!»

Эта жесткость – моя настройка по умолчанию. Чарльз Буковски писал: «Все мы умрем – все без исключения. Какой нелепый цирк! Казалось бы, одно это должно пробудить в нас любовь друг к другу. Но нет. Мы в плену мелочей, они нас ломают, нас поглощает пустота».

Я надеюсь, моя дочь знает, что моя дверь для нее всегда открыта. Я хочу, чтобы она была здорова и счастлива. До самого последнего вздоха я буду помнить, как она лежала в кроватке и заливалась смехом, стоило мне войти в комнату, в тот первый год ее жизни. И как крепко спала в ту ночь, когда я ушел. Я всегда буду сожалеть о боли, которую причинил ей, уйдя из семьи, хотя и по сей день убежден, что другого выхода у меня не было.

* * *

В 1977 году родители приехали ко мне в Калифорнию, и я наконец смог извиниться перед ними за все те несчастья и тревоги, которые им принес. Я был благодарен судьбе за возможность показать им, что трезвость дала мне хоть какой-то покой и что дела мои идут неплохо – даже лучше, чем я заслуживал.

Я из кожи вон лез, чтобы устроить родителям чудесный отпуск. Оба они всю жизнь вкалывали, и мне хотелось дать им возможность отдохнуть. Я повез их в Диснейленд, по полной туристической программе. Я приглашал их на съемочные площадки, чтобы они своими глазами увидели, как снимается кино. Мы обошли все знаменитые места. Им безумно понравился Китайский театр Граумана с отпечатками ног и рук легендарных кинозвезд. В ресторане Polo Lounge в Беверли-Хиллз они познакомились с Роджером Муром и Лайзой Миннелли.

Как-то вечером мой агент Джордж Чейзин пригласил нас в ресторан Chasen’s (знаменитый своим чили) на бульваре Беверли, где проходил неформальный благотворительный вечер. Джордж встретил нас у входа. Рядом с ним стоял Джон Уэйн – король вестерна собственной персоной. Мистер Уэйн был крайне любезен. Протянул мне руку: «Парень, ты чертовски хороший актер». Посмотрел на отца: «Так вы его отец? А вы – миссис Хопкинс?» Пожал им руки. У отца глаза наполнились слезами, и тогда Джон Уэйн обнял его одной рукой за плечо.

С возрастом отец все легче поддавался чувствам и все чаще не мог сдержать слез. Тихий океан приводил его в трепет. Для отца Калифорния была несбыточной мечтой – и его единственный сын эту мечту воплотил.

Дик и Мюриэл думали, что я ни на что не годен и никогда ничего не добьюсь. А я им доказал обратное. Чем больше времени я проводил с отцом, тем отчетливее видел, как мы похожи. В Дике жило то же неугомонное беспокойство, что и во мне.

Всякий раз, навещая его в Ship Inn, я замечал, что он заводится всё легче. С возрастом его настроение становилось всё более нестабильным. Приступы лихорадочной энергии сменялись слезливым раскаянием. Он часто чувствовал себя потерянным и подавленным – и стыдился этого. Отшучивался: «Берегись, вороны летят».

Отец всю жизнь чувствовал себя потерянным. Неудачником.

– Странное дело – с самого детства, с 14 лет, когда я работал с отцом в пекарне, меня не покидало чувство, что я всё делаю не так, – признался он мне однажды.

– Что делаешь не так? – спросил я.

– Да всё. Понимаешь, о чем я? Просто тянешь эту чертову лямку. Не оглядываешься, тащишься дальше, пинаешь эту дурацкую ржавую консервную банку по дороге – всё по той же чертовой дороге. И к чему это? Вся эта чертова канитель. В чем, мать его, смысл? Давай выпьем. Ах да, ты же больше не пьешь. Неужто не скучаешь?

Его задевало, что я завязал. И это понятно. Собутыльники часто злятся, когда ты бросаешь. С тобой больше не весело. А еще им кажется, что твой выбор – молчаливый упрек в их адрес.

В периоды душевного подъема отец видел в этом пабе начало своей новой жизни. Он был звездой собственного шоу. Посетители – его