Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Он дернулся, пытаясь подняться.

– Ты что делаешь? – спросил я.

– Встаю. Не могу же я валяться в кровати весь день.

– Ты с ума сошел? – спросил я. – Ты что, врача не слышал? Тебе нужен постельный режим.

– И что мне прикажешь делать? – возмутился он. – Лежать смирно и помирать?

Приехал врач – проверить пациента.

Осмотр. Укол успокоительного.

Я проводил доктора вниз по лестнице и вышел за ним к машине.

– Это серьезно?

– Смертельно серьезно. Вопрос времени.

– Он хочет встать с постели.

– Тогда он безумец. Покой и лекарства – единственный выход. Он всегда был таким – напряженным и легковозбудимым?

– Всегда.

– Что ж, теперь он за это расплачивается. Эта энергичность его и губит. Ближайшие несколько месяцев ему нужно провести в покое, но непоправимый урон уже нанесен. Простите за прямоту. Но таково положение дел.

У него было увеличено сердце – результат изнурительной работы длиною в жизнь вкупе с бесконечным курением и пьянством.

Мать не могла в это поверить.

– Как думаешь, с ним все будет хорошо? – спросила она.

Что тут скажешь?

– Да, если будет соблюдать постельный режим, – ответил я.

Я вернулся в Лондон на съемки. Отец вроде бы пошел на поправку. Мать вздохнула с облегчением: все снова как прежде. Но врач предупредил меня, что это лишь вопрос времени.

И правда – он протянул еще год, но угасание было мучительным. Последние месяцы 1980-го стали для старика самыми тяжелыми. Он признался мне, что чувствует, как тень смерти подбирается всё ближе. Всю жизнь он был атеистом, но вдруг начал бормотать себе под нос обрывки двадцать третьего псалма, спрашивать, за что благой Господь ниспослал ему такие муки, а потом добавлял: «Да будет воля Твоя». Он отдалился от всех нас. В Королевской больнице Gwent в Ньюпорте я часами сидел у его постели, но он то ли не мог, то ли не хотел на меня смотреть. Мать до самого конца верила, что он выкарабкается.

– Сегодня он гораздо лучше выглядит. Правда ведь? Да-да, гораздо лучше. Скоро будет как огурчик.

Но я видел, что живым он из этой больницы не выйдет.

Однажды утром старшая сестра попросила меня зайти к ней в кабинет. Она сказала:

– Я просто хочу, чтобы вы знали – хотя, думаю, вы и сами понимаете, – что ваш отец умирает. Я знаю, ваша мать верит, что он поправится. Говорить ей правду нет смысла.

Я поблагодарил сестру и сказал, что уже и сам догадываюсь – конец близко.

– Вот и хорошо. Лучше смотреть правде в глаза. На самом деле ему остались считаные дни. Мы держим его на седативных, он не мучается.

Оставалось только ждать. Смерть придет тогда, когда придет. Каждое утро я стремился выбраться из дома – подальше от тени, нависшей над скорбным жилищем моей бедной матери. Просто чтобы вдохнуть воздуха. Я использовал для этого любые предлоги.

Однажды он сел в постели и уставился в угол комнаты.

– Что? – спросил я.

– Посмотри туда! – сказал он.

Я ничего не видел.

– Там стоят мои мать и отец, – сказал он.

В один из дней в самом конце отец попросил меня – как потом оказалось, в последний раз:

– Прочитай мне «Гамлета».

Когда я произнес первые слова, отец закрыл глаза, откинул голову и беззвучно зашевелил губами, повторяя за мной знакомые строки.

Быть или не быть – таков вопрос;

Что благородней духом – покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы…

Я читал наизусть страницу за страницей. Когда я замолчал, он приподнял голову и посмотрел на меня, все еще дивясь собственному сыну – такому бестолковому во всем остальном и на удивление одаренному вот в этом.

– Господи, – сказал он. – Как ты выучил все эти слова?

* * *

Утром в день смерти моего отца, 30 марта 1981 года, я снова спускался с холма от Хоув-авеню к Ньюпорт-роуд. Я обратил внимание на желтеющий ракитник вдоль аллеи и первые распускающиеся цветы вишни. В парке собака носилась за мячом и лаяла на детей, игравших на траве. Женщины торопились по дорожкам к магазинам, некоторые бежали, чтобы успеть на автобус до центра. Обычная, будничная суета, гомон и визг самой жизни. Как такое возможно, что скоро моего отца в этом мире не будет – а все это останется?

В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Время пришло.

У матери было каменное лицо, пока мы ехали в больницу. Молчание. Все вокруг замерло. Улицы тонули в желтом мареве фонарей. Через дорогу метнулся кот. Он просто занимался своим делом. Выживал.

Когда мы дошли до тихой палаты, дежурная медсестра попросила подождать несколько минут.

Вошел молодой врач-индиец и сообщил, что все кончено. Он взял мою мать за руку. Его участливые дежурные слова не утешали – только усиливали ужас.

– Он ушел спокойно, миссис Хопкинс. Он теперь в лучшем мире.

Да неужели? В лучшем мире? Меня начала разбирать злость – отец и дед на моем месте наверняка тоже бы разозлились, – но я сдержался. Я уже умел это делать, потому что больше не пил. Вместо того чтобы хлопнуть дверью, я лишь кивнул и сказал:

– Да, спасибо.

Нас провели в полутемный закуток за занавеской – к телу отца. Мать села на стул у кровати, наклонилась и стала гладить его холодный лоб. Я встал в ногах. Коснулся его ступни. Она была холодной. И мне тоже стало холодно.

Комментируя чью-то смерть, отец обычно говорил: «Ну что ж, он наконец узнал Великую Тайну, верно?»

И вот теперь он сам узнал Великую Тайну. Тишина в палате была прямо-таки осязаемой. Мне словно медленно вдавливали в грудь что-то огромное – так я ощущал его смерть. Бескрайняя пустота.

Мне вспомнилось, каким одиноким я чувствовал себя в детстве, когда казалось, что все вокруг умные и только я ни на что не гожусь. По воскресеньям я ходил гулять один. И во время одной из таких прогулок набрел на старую норманнскую церковь Сент-Хилари на Грейт-Вест-роуд, за Коубриджем. Церковь была заброшена, завалена осенними листьями и пропахла гниющими сборниками гимнов. В те дни я слушал отца и ни во что не верил.

«Интересно, есть ли тут вино для причастия», – думал я, исследуя здание. Вина не оказалось, но там лежала старая книга посетителей. Я огляделся. Где-то лаяла собака. Открыл книгу и написал: «Чем человек достойнее овец иль коз, коль разум его слеп?» (Альфред Теннисон). И тогда я сел на скамью и всей кожей ощутил свое одиночество, абсолютную оторванность от мира. Со временем это одиночество обернулось своего рода даром. Я вспомнил финал «Касабланки» – когда оказывается, что Хамфри Богарт все это время и был тем самым одиноким героем. В последних кадрах он просто уходит в туман.

Утром в день похорон я