Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

публикой. Он травил им байки, а пропустив пару стаканчиков – пел. Он был прирожденный шоумен. Плевать хотел на лицензионные правила и наливал спиртное после часа закрытия, декламируя «Рубайат» Омара Хайяма для самых стойких выпивох, засидевшихся допоздна.

Ах, утопи, вино, в своих волнах

О прошлом грусть и пред грядущим страх.

Ведь завтра, может быть, утонем мы

В бесчисленных умчавшихся веках.

Твои надежды гибнут, человек!

Иль расцветают… и тогда, как снег,

Упавший на песчаный лик пустынь,

Сверкнув на миг, уносятся навек.

Налей вина и в пламя вешних дней

Брось зимний покаянный плащ. Скорей!

Уж птица Время крылья подняла,

А ведь лететь, увы, недолго ей.

Ах, дверь была закрыта на замок,

И сквозь завесу видеть я не мог.

Послышалась мне речь про «я» и «ты»,

Но через миг настал молчанью срок[107].

На последнем четверостишии он обычно раскисал. И, утирая слезы, принимался подгонять завсегдатаев:

– Ну давайте, пейте же, пейте!

Мать вздыхала:

– Господи, опять началось. Дик, прекрати!

Он ее не слушал.

– Пейте! Ну же, чертовы бездельники! Пейте, ибо скоро все мы обратимся в этот чертов прах! Чья очередь ставить?

Мать пугало его пьянство и беспрестанное курение – по две пачки сигарет в день. Переходя на крепкие напитки вроде виски, он становился непредсказуемым и начинал спорить по любому поводу.

– Эй, Дикки-бой, угомонись! – кричала она ему с другого конца барной стойки. – Хватит уже! Отпусти людей, им пора по домам!

За всем этим цинизмом скрывался хрупкий и сентиментальный старик. Он сводил мать с ума, без конца крутя две заезженные пластинки. Одна – What a Wonderful World Луи Армстронга, другая – подборка хитов 1950-х в исполнении роскошного оркестра Джеки Глисона с Бобби Хэкеттом на трубе. Особенно он любил «I’ll Be Seeing You».

Мой старик твердил мне раз за разом: «Никогда не жалуйся. Вы, молодежь, не цените того, что имеете! Вам не на что жаловаться. Смотрите на животных. Собаки, кошки и птицы не сидят и не размышляют о смысле жизни. Они просто, черт возьми, живут. И нам следует поступать так же».

Глава 17

Смерть придет тогда, когда придет

Наконец настало время съемок «Человека-слона». Фильм рассказывал историю доктора Фредерика Тривза (его играл я), который вызволяет человека с тяжелой врожденной деформацией по имени Джон Меррик из балагана, где того мучают на потеху публике. У режиссера Дэвида Линча был великолепный оператор Фредди Фрэнсис, и они снимали в черно-белом формате – сложнейший грим Человека-слона смотрелся бы в цвете слишком аляповато.

Снимать в черно-белом на исходе 1970-х – случай исключительный. В таком масштабе это делали лишь однажды – в шедевре Питера Богдановича «Последний киносеанс». Фредди Фрэнсис был гением ракурса и художественного решения кадра. Он умел выстроить контровой свет так, что декорации казались прозрачными. Мы снимали в Ист-Энде, среди полуразрушенных доков, и это создавало мрачную, давящую атмосферу, наполненную навязчивыми образами.

На роль Джона Меррика, Человека-слона, утвердили британского актера Джона Херта. Я искренне ему сочувствовал: ради преображения в своего персонажа ему приходилось высиживать в гримерном кресле по несколько часов в день. Лично мы знакомы не были, хотя оба учились в RADA в начале 1960-х, но я знал, что актер он выдающийся. За ним уже были блестящие работы, в том числе Калигула в телесериале «Я, Клавдий».

В мой первый рабочий день съемки шли в мрачном закоулке неподалеку от лондонских доков. Темные викторианские здания давили на психику. От меня требовалось просто пройти по улице. Дэвид Линч предпочитал делать много дублей – так поступали и Стэнли Кубрик, и Дэвид Лин, и другие режиссеры-«визуалы». Но я не возражал. Работа была не пыльная. В те годы я вообще не имел ничего против того, что приходится ждать. Актерам в кино за ожидание и платят. На тех съемках я прочел несколько книг, и самой тяжелой битвой для меня оказалась борьба с искушением налопаться пончиков из фудтрака.

Я старался сбить градус сентиментальности в своем герое и все же в тот день сам прошел через странное эмоциональное состояние.

В этой сцене Тривз разыскивает Меррика, и какой-то мальчишка говорит: «Я могу отвести вас туда». И я иду к месту, где этого человека держат. Это темный, унылый, жуткий район Лондона – трухлявые склады, которым сотни лет. Я спускаюсь в мрачный подвал – кошмарное место – и там, за занавеской, обнаруживаю человека с холщовым мешком на голове.

Когда мы с мальчиком шли по коридору, я случайно зацепился за ступеньку и едва не упал. Дэвид продолжал снимать, и этот момент вошел в фильм. Эта внезапная встряска словно что-то замкнула у меня в голове, затронула ту самую сердцевину первобытного ужаса родом из детства – темная комната, пляшущая тень на стене, ночной кошмар. Оказавшись в этой кромешной тьме, я ощутил неподдельный страх. Что-то потустороннее. Я начал мысленно читать двадцать третий псалом: «Господь – Пастырь мой…» И зафиксировал взгляд на каком-то пятне на стене. Внезапно по щеке покатилась слеза. Камеру продолжали держать на моем лице, а затем Дэвид произнес:

– Стоп, снято. Хочешь сделать еще дубль?

Я смахнул слезу и посмотрел на него – будто очнулся ото сна.

– Нет, – сказал я. – Не думаю, что смогу это повторить.

* * *

Съемки прервались на праздники. Мы с Дженни поехали в Уэльс, чтобы провести Рождество с моими родителями.

Рождественским утром отец пригласил нескольких новых соседей пропустить по стаканчику. Обычная кутерьма: со всех сторон звучат поздравления, гвалт, хохот, все говорят разом. Я слышал привычный зычный голос отца и обратил внимание на его румянец – лицо у него было красным, прямо пунцовым. Соседи разошлись по домам. Когда мы сели за стол, отец выглядел рассеянным, но привычно бубнил свое унылое: «Ну вот, еще одно Рождество позади! Еще один год прошел. Всё это просто коммерческая обдираловка, и ничего больше».

Мать, как по сигналу, подала свою реплику в этом вечном спектакле: «Ну почему надо все обязательно видеть в мрачных тонах? Каждый год одно и то же».

И вдруг, когда мы убирали после гостей, отец вскрикнул. Схватился за руку, скорчился от боли. Я сразу понял, что это, должно быть, сердечный приступ.

– Врача! – закричал я. – Немедленно! Вызывайте врача!

Врача вызвали.

Осмотр. Уложить старика в постель. Ближайшие сутки решают всё. Укол успокоительного.

– Ему нельзя вставать, – сказал врач.

На следующее утро я зашел в спальню отца. Лицо у него было землистым. Он посмотрел на меня с потрясенным видом.

– Никак этого не ожидал, – сказал он. – Сердечный приступ, да?

– Да. Так