Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

прошел по Крайстчерч-роуд до церкви Святой Троицы. Гроб стоял на козлах перед алтарем. Я сел на скамью. Думаю, я все еще пытался свыкнуться со смертью отца. На самом деле я ничего не чувствовал. Никакого горя. Я запрятал его куда-то в самый дальний угол души.

У матери сохранилось несколько отцовских книг. Некоторые оказались потрепанными реликвиями издательского объединения Left Book Club. Одна из них принадлежала перу Мориса Добба, крупнейшего экономиста-марксиста. «Смерть коммивояжера» Артура Миллера была единственной пьесой, которую читал отец, – в Вилли Ломане он узнавал себя. Три романа Уорвика Дипинга, его любимого писателя: «Соррел и сын», «Старый Пибус» и «Искренность». Роман А. Кронина «Звезды смотрят вниз». Но книгой, которой он дорожил больше всего, книгой, ставшей его личной библией, была «Как перестать беспокоиться и начать жить» Дейла Карнеги.

Увы, в словах мистера Карнеги не нашлось достаточно мощи, чтобы выбить из отца его тоску.

На внутренней стороне обложки мать написала мужу нечто вроде эпитафии – несколько строк Омара Хайяма, хотя при его жизни часто поддразнивала и его, и его отца за то, что они так любили его декламировать.

– Господи, ну сколько можно? Это же такая тоска. Этот мрачный Омар, как бишь его там!

А теперь она выписывала эти строки уже со всей подобающей серьезностью.

Твои надежды гибнут, человек!

Иль расцветают… и тогда, как снег,

Упавший на песчаный лик пустынь,

Сверкнув на миг, уносятся навек.

– Он был хорошим человеком, твой отец, – сказала она мне. – Но, когда мы встретились, он совершенно не знал себе цены. Боялся за себя постоять. Мне пришлось его расшевелить, заставить бороться. Он не хотел никого обижать, и люди этим пользовались. Вечно хорохорился, костерил все подряд, но я видела его насквозь. Он был одинок. Мне всегда будет его не хватать, хотя бывали времена, когда я готова была его прибить. И хоть порой он доводил меня до белого каления, я его любила.

Я вспомнил, как после смерти дедушки Йейтса от рака легких сел на поезд из Лондона в Порт-Толбот. Стоял промозглый холодный день, и похороны прошли на кладбище в верхнем конце Диффрин-роуд. Там старый дедушка Йейтс наконец воссоединился со своей обожаемой дочерью Дженни в одной могиле.

За кладбищенскими воротами меня ждали двое пожилых мужчин – сослуживцы деда Чарли Блоуэр и человек по прозвищу Смайли.

Чарли выразил соболезнования.

– Мы уважали твоего деда, – сказал Чарли. – Хороший был человек, но волк-одиночка.

– Он ни разу не пропустил ни дня на работе, – сказал Смайли, – даже когда дочь умерла.

Так было заведено у мужчин в нашем городе и в нашей семье: не поднимай головы, работай, не давай чувствам воли. Когда умерли дед с отцом, меня поразило, какими скудными были их мечты и радости по сравнению с моими – и сколько всего они, наверное, хотели увидеть и сделать, но так и не смогли. Они довольствовались сущими крохами. В день смерти отца я забрал его вещи из больничной палаты: очки для чтения, ручку, книгу и автомобильную карту Америки. Он подчеркнул названия, звучавшие для него экзотически, – Небраска, Нью-Мексико. Свои последние дни отец провел в мечтах о том, как мы вдвоем отправимся в невероятное приключение – проедем на машине от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, только он и я.

Глава 18

Он человек, и от этого еще страшнее

Мужчина один на сцене. Он произносит: «Ты рождаешься в культуре трагедии. Трагедия впиталась в твои кости. Страна немыслимой красоты. И с первого же мгновения жизни печаль проникает в тебя».

«Господи боже, – подумал я, – вот это текст». Невероятно талантливый драматург и режиссер Дэвид Хэйр прислал мне пьесу «Правда» – сатиру на культуру таблоидов 1980-х, написанную в соавторстве с Говардом Брентоном. Я сразу понял: хочу играть Ламберта Ле Ру. Ле Ру – беспринципный белый южноафриканец, медиамагнат, отчасти списанный с Руперта Мердока.

Я позвонил Дэвиду:

– Господи, какая потрясающая роль!

– А почему ты хочешь ее сыграть? – спросил он.

– Ле Ру уверен в себе и действует как бандит, но он заставляет шестеренки крутиться, – сказал я. – Он произносит вслух то, что мы не смеем сказать. Он говорит то, о чем мы не смеем даже помыслить.

– Есть пожелания по сценарию? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Он безупречен. Великолепно написан. Хотя, раз уж ты спросил, я как раз хотел поделиться одной мыслью. Я читал, что у Гитлера было больше тысячи книг, но он ни одной не прочел, потому что был абсолютно убежден в собственной правоте. Может быть, Ле Ру мог бы сказать что-то вроде: «В моем доме тысяча книг. Но мне незачем их читать. Я уже всё для себя решил».

Дэвид согласился, и эта реплика вошла в сценарий.

В этом и есть своеобразие психологии демагогов. Продираясь сквозь душевные надломы, которые все мы переживаем в детстве, я и сам перенял этот эгоистичный принцип: «Каждый сам за себя». И я знаю, как мгновенно нащупать в себе эту безжалостность. К тому же ребенком я пережил Вторую мировую войну. Я видел падение Германии – этого колосса разрушения, порожденного безумием. Но парадокс в том, что именно чужое безумие гипнотизирует и ведет нас за собой. И пьеса ставила закономерный вопрос: что же требуется любому из нас, чтобы не поддаться этому мороку и противостоять катастрофе?

Но согласиться на роль означало вернуться в Национальный театр. На сцену Лоренса Оливье. Я изрядно нервничал – все-таки когда-то наломал тут дров. И все же они позвали меня обратно, да еще в такую прекрасную компанию. Когда началась читка, я понял, что Дэвид – великолепный режиссер и актерский состав он собрал безупречно.

Когда дошла очередь до моей сцены, я произнес с южноафриканским рыком:

– Ты рождаешься в культуре трагедии.

Я потрудился на славу, чтобы сделать злодея притягательным – даже в его чудовищности. Хотя, пожалуй, перестарался: один из актеров тут же подал голос, вызвавшись идти за мной в бой: «А можно мне запрыгнуть в седло к Тони?»

Все рассмеялись.

– Ах ты ж сукин сын, – сказал мне Дэвид. – Этот парень – антигерой.

– Нет, он герой! – возразил я. – То, как он произносит вещи, от которых нас бросает в дрожь, завораживает.

– Он чудовище! – сказал Дэвид.

– Нет, он человек, и от этого еще страшнее. Он чудовище, но не в том смысле, что он – воплощение зла. Просто он убежден в своей правоте. И знает, что у каждого есть своя цена.

Конечно, это скользкая дорожка. Но я думаю, именно это и обнажает пьеса: слабое место нашей психологии. Появляется неудержимая, неостановимая личность – громила, который рявкает зычным голосом: «Хотите жить или умереть? Кто хочет жить –