Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

– Видит бог, – говорила она, – это все равно что жить с пятью разными людьми одновременно.

Его бестактность то и дело ставила ее в неловкое положение. Помню, после похорон деда мы уже развернулись, чтобы уйти с кладбища. Отец поглядел на маминого дядю Хью, тщедушного типа, и выдал:

– А тебе-то, дядя Хью, какой смысл домой возвращаться?

Дядя Хью лишь расхохотался.

– Ты, Ричард, за словом в карман не лезешь. – Потом снова рассмеялся и добавил: – Все мы туда отправимся.

Дядя Хью умер спустя примерно год.

И время Дика Хопкинса, похоже, подходило к концу.

Отец почти никогда не уезжал далеко от дома, но при этом знал все главные дороги мира: в Уэльсе, в малийском Тимбукту, в египетском Сиди-Баррани. Он отчаянно мечтал путешествовать. Куда угодно, хоть на край света. Он бережно хранил свой потрепанный дорожный атлас. Эта книга его завораживала. Но воспользоваться ею по назначению ему так и не довелось. Вместо этого он мечтал.

Как-то душным воскресным днем, когда я был еще мальчишкой, мы устроили одну из наших редких семейных вылазок – отправились втроем к церкви Святого Джайлза в Сток-Поджесе, графство Бакингемшир, где поэт Томас Грей[64] сочинил свою знаменитую «Элегию, написанную на сельском кладбище».

Мать, разумеется, тут же завела свою обычную песню:

– Ох, Дик, ну почему ты вечно выбираешь что-то такое тоскливое? Стихи про смерть, Гитлер, война… Сплошной мрак.

Благодаря своим картам он знал расположение церкви Святого Джайлза и ориентировался на окрестных улицах так, будто это был его родной город. На кладбище он сразу нашел могилу Томаса Грея.

У могилы поэта стояло несколько человек – в основном типичные английские туристы, тихие, вежливые, разговаривавшие полушепотом. Чуть поодаль держалась американская пара средних лет. Что они американцы, было видно по одежде. На мужчине был зеленый клетчатый пиджак и очки в серой оправе, а в руках он держал фотоаппарат. Мой отец, никогда не лезший за словом в карман, тут же поинтересовался, как их зовут и откуда они родом.

Мужчину звали Дейл Ли, жену – Бетти; приехали они из Маскоги, штат Оклахома. Дейл протянул отцу визитку и рассказал, что в конце войны служил в пехоте. Его часть стояла под Виндзором – солдаты готовились к высадке в Нормандии. Тем временем его жена разговорилась с моей матерью. Миссис Ли рассказала, что ее муж давно мечтал вернуться в Англию, вновь побывать в деревушках Бакингемшира. И что он очень любит элегию Томаса Грея. Мама рассмеялась и сказала:

– О да, мой муж точно такой же. Обожает эту элегию. Хотя она такая мрачная.

Мистер Ли услышал это и мягко возразил:

– О нет, мэм, я бы так не сказал. Она здорово поддержала меня в тяжелые времена. Я выучил ее еще до войны и находил в ней огромное утешение. Да, сэр, несмотря на все ужасы войны, она помогла мне выжить, можно сказать. Вот так вот, мэм.

А затем мистер Ли и мой отец принялись наперебой декламировать любимое стихотворение. Это звучало как слаженный дуэт – они по очереди подхватывали строки, один с валлийским акцентом, другой с американским.

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

Шумящие стада толпятся над рекой;

Усталый селянин медлительной стопою

Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой[65].

Вечерело, солнце клонилось к закату. Те несколько английских туристов заслушались двух мужчин, читавших стихотворение, и вежливо захлопали: «Браво. Превосходно. Благодарим вас».

Это был тихий звездный час моего старика. Таких минут в его жизни было до обидного мало, поэтому в моей памяти этот день отпечатался как национальный праздник – день, когда пекарь и бармен побыл поэтом.

* * *

От отца мне досталась любовь не только к поэзии, но и к выпивке. Пьянство – наша семейная традиция. Дядя Джим, паршивая овца с материнской стороны, был одним из героев моего детства. Он работал на судоверфях Глазго и был настоящим суровым мужиком. Дед рассказывал мне о нем исключительно в назидательных целях: мол, дядя Джим – бродяга, прохвост, пропащая душа.

Естественно, я немедленно захотел стать прохвостом.

Я заявил деду, что хочу быть как дядя Джим.

– Когда я вырасту, стану бродягой.

– Бродягой? Хочешь стать бездомным оборванцем?

– Да. Как дядя Джим.

Бабушка пришла в ужас, но дед меня понял.

– Дядя Джим мутный тип, и доверять ему, конечно, не стоило, но с ним всегда было жутко весело, мы ухохатывались до слез!

Дядя Джим умер в психиатрической лечебнице в Глазго. Допился до смерти.

Я же был свято уверен, что смогу взять от выпивки только веселье, оставив весь мрак за бортом. Во всяком случае я на это надеялся. Ведь только выпив, я мог почувствовать себя нормальным человеком. Это было универсальное средство для решения любой проблемы: расслабиться, хорошенько захмелеть или вообще надраться в стельку. Алкоголь делал все вокруг лучше. Ну, почти все.

По-настоящему серьезно я начал пить в первой половине 1960-х. До этого я, конечно, выпивал – пиво от случая к случаю, редкие пьяные драки во время службы в армии. Но в какой-то момент я стал пить так, как пили многие в актерской среде, да и не только они. Три мартини за ланчем были нормой. В творческих кругах это и вовсе считалось чуть ли не производственной необходимостью.

И потом, это же весело! Хамфри Богарт язвительно цедил: «Никогда не доверяй тому, кто не пьет. Весь этот мир отстает от нас на три рюмки». По его словам, если бы мировые лидеры умели просто расслабиться за выпивкой, никакая ООН не понадобилась бы.

Однажды ночью полицейские в Беверли-Хиллз остановили машину Богарта. Он катался по городу с двумя приятелями-актерами, все трое были пьяными в дым. Один из патрульных наклонился к открытому окну и – без сомнения, сраженный наповал амбре из скотча и табака, – спросил:

– Вы пили, мистер Богарт?

– А то, – ответил тот. – Чем еще, черт возьми, мне заниматься в три часа ночи?

В тюрьму его не забрали. Дело было в Лос-Анджелесе, а он был не кем-нибудь, а Хамфри Богартом.

– Только езжайте помедленнее, – сказал коп и махнул рукой, разрешая проезд.

Когда кто-нибудь начинал допытываться, почему я столько пью, я отвечал: «Хочешь поскандалить? Задай мне этот вопрос еще раз».

Правда же заключалась в том, что любая новость – хорошая или дурная – была для меня отличным поводом выпить. На заре карьеры, празднуя маленькие победы, я чувствовал прилив энергии, которая требовала выхода: «Надо отметить! Мы это заслужили!» А когда накатывало одиночество, алкоголь был единственным способом проломить стену между мной и остальными, чтобы почувствовать хоть какую-то