Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

пьесы сделали куда более известный мюзикл – «Хэлло, Долли!»[39]) Мне досталась роль одного из официантов в ресторане Harmonia Gardens – сплошная буффонада и клоунада.

На репетициях режиссер Клайв Перри вдруг начал относиться ко мне с подчеркнутой враждебностью и пренебрежением. Игнорировал меня, когда я говорил «доброе утро» или пытался завести любой самый невинный разговор. А однажды утром, в среду, он набросился на меня как кот на мышь:

– Да что с тобой такое? Господи боже, играй ты хоть чуточку смешнее. Это, между прочим, комедия. А ты – просто деревенщина неотесанная.

Я принялся мысленно планировать его убийство.

В перерыве на кофе, когда я сидел за столиком в фойе театра, ко мне подошел один из актеров. Я мысленно занес его в категорию тех, от кого тоже не стоит ждать ничего хорошего.

Он поставил поднос на мой стол.

– Можно? – спросил он.

Я пожал плечами:

– Дело твое.

Через пару минут он представился:

– Дэвид. Дэвид Свифт. А ты Тони, верно?

– Энтони Хопкинс.

Он принялся меня расспрашивать – откуда я, чем занимался. Я немного оттаял, и мы разговорились. А потом Дэвид вдруг ни с того ни с сего посоветовал мне не брать в голову нападки режиссера.

– Такой уж у него метод. Режиссеры обожают заводить себе мальчиков для битья. Это помогает им чувствовать себя важными шишками. А по-моему, ты в этой сцене играешь очень даже смешно. Не парься.

После перерыва мы вернулись на сцену.

Когда мы снова прогоняли тот же самый кусок, режиссер вскочил со своего места в зрительном зале и истошно завизжал:

– Ну сколько можно?!

Я подошел к краю сцены и уставился на него своим фирменным взглядом, выражающим непробиваемую отрешенность: чего тебе еще?

– Ты что, не можешь сыграть как надо? Да что с тобой такое?! – надрывался он.

И тут из меня вырвался тот самый тихий, ледяной голос, которым я восемь лет назад осадил отца:

– Заткни свой поганый кротовый рот, – размеренно отчеканил я.

Кто-то нервно хохотнул. Я спустился со сцены и пошел к выходу.

Ну вот, опять понеслось. Интересно, куда меня занесет на этот раз?

Режиссер догнал меня в кофейне в фойе. Там за столиками сидели какие-то случайные посетители и мирно потягивали свой пенистый капучино.

– Ты куда это собрался? – требовательно гаркнул он.

– Как куда? Я ухожу. – Я развернулся и зашагал к выходу. – Найдите себе другого идиота, готового терпеть ваше дерьмо!

– Да как ты смеешь?

Я остановился и обернулся.

– Что вы сказали?

Тут из своего кабинета выскочил администратор зала Лесли Твелвтриз – хотел выяснить, что за шум. Он полностью оправдывал свою фамилию[40] – долговязый, растерянный джентльмен, беспомощно размахивающий руками в полном шоке и смущении от того, что мы устроили перепалку прямо на глазах посетителей кафе.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать! – Лицо режиссера сделалось свекольного цвета.

«Хоть бы ты сдох», – подумал я.

– Засунь свой спектаклишко и свой драгоценный убогий театрик прямо в свою тупую писклявую задницу.

Мистер Твелвтриз заскакал вокруг, пытаясь предотвратить небольшую пиар-катастрофу:

– Тони, прошу тебя, Тони, будь благоразумен.

Дэвид Свифт вышел из зрительного зала в фойе и взял меня за руку.

– Пойдем, Тони, не стоит оно того. Брось.

Режиссер выглядел напуганным. Отлично. Я знал, что больше он ко мне не полезет. Мне чертовски нравилось нарываться на неприятности.

Время обедать. Вернусь в два.

Обедал я в пабе Bowling Green на той же улице. Одно из тех фахверковых[41] зданий с латунными подковами на стенах. За барной стойкой, как обычно, суетились жизнерадостные хозяин и хозяйка, тоже казавшиеся частью интерьера. Каждый день я выпивал две пинты эля Newcastle Brown и съедал сэндвич с сыром.

В тот день после обеда я вернулся в театр. Я понятия не имел, уволили меня или нет. Мне было плевать. Но в гримерке остались кое-какие мои вещи – книга и шарф. Не бросать же их там.

Дэвид Свифт и Энтони Мортон все еще торчали в кофейне. Заметив меня, Мортон притворно съежился и скорчил испуганную физиономию:

– А вот и наш вельштерьер Таффи! Только не бей меня, умоляю!

Оба расхохотались – потому что, в конце концов, это и правда было смешно: мой праведный гнев и мой неукротимый валлийский нрав.

Похоже, увольнение мне все-таки не грозило.

Когда мы шли обратно в зрительный зал, Мортон тронул меня за локоть.

– Молодец, парень. Никогда этого не терпи. И запомни: Illegitimi non carborundum.

– Нон… что? – переспросил я.

– Non carborundum. Псевдолатынь. Означает «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Все у тебя будет отлично. Дай обниму.

И он коротко обнял меня.

Все это было мне еще в новинку – вся эта театральная фамильярность, актерское панибратство, все эти обнимашки и «дорогуши». Помнится, я еще подумал: «Нет, мой старик, Дикки-бой Хопкинс, такого бы точно не одобрил».

Когда я вернулся в зал и поднялся на сцену, атмосфера разительно переменилась. Стояла мертвая тишина. Репетиции продолжились. И больше никаких визгов.

Я еще много лет то и дело вспоминал эту псевдолатинскую фразу, а потом замечал, как она всплывает то в песнях, то в речах политиков. «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Латынь паршивая, зато совет – на вес золота. Мои внезапные вспышки защитной агрессии порой доставляли мне неприятности, но они же не позволяли другим вытирать об меня ноги.

Мэр Лестера Гарольд Хёрд явился на премьеру при полном параде и в своей массивной должностной цепи[42]. Констанс Элизабет Джексон – его свежеизбранная преемница, еще не вступившая в должность, – тоже почтила нас своим присутствием. Все было до невозможности торжественно. После финального занавеса городские советники толкали речи. Затем в театральном баре разносили канапе. Шампанское – всем желающим. Фу-ты ну-ты. Все были на месте – распустив хвосты и сияя от самодовольства. Я благополучно пропустил весь этот цирк и отправился в паб Bowling Green.

В тот вечер я напился в стельку – едва на ногах стоял. Даже не помню, как дополз до своей каморки. Наутро, невзирая на чудовищное похмелье, я все же приплелся в театр. Было назначено общее собрание труппы – судя по всему, традиционный разбор вчерашнего спектакля.

Я шел по коридору мимо гримерок и увидел зеленый листок, приколотый к доске объявлений. Меня что, увольняют? А вот и нет. Это было распределение ролей для «Майора Барбары»[43]:

Хилари Хардиман – Барбара Андершафт.

Мэри Гриффит – леди Бритомарт Андершафт.

Дэвид Свифт – Адольфус Казинс.

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Это была огромная роль – настоящий прорыв. Я заглянул в книжный магазин Foyles на Тоттенхэм-Корт-роуд и купил себе пьесу.

Прочитав ее, я решил, что режиссер ошибся. Эндрю Андершафт? Ему же за 60. Как я его сыграю? Мне всего 25! Но потом подумал: «А, какого черта! Дерзай!»