Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

– Нет, а что?

– Погиб.

– Не может быть.

– Ага. В Северной Африке.

– Да уж, ну, пора спать. Мне завтра в первую смену. Спокойной ночи, Дик.

– Спокойной ночи, Берт.

Я вслушивался в эти диалоги и запоминал их. В голове у меня звучало множество чужих голосов, а своего собственного не было – и я молчал. Играл на пианино, рисовал и жил один в своем мире, где не было ни звука, кроме классической музыки. Я был убежден, что всех обхитрил, сделавшись самодостаточным. Я им всем покажу! Какой смысл сближаться с кем бы то ни было? Ведь все равно конец неизбежен. Смерть всегда была где-то рядом, и, когда она забирала нас или тех, кого мы любили, это нужно было переносить со стоическим смирением.

Мисс Томас, наша добрая седовласая учительница начальных классов, выучила разношерстную ватагу оборванцев и непосед молитве «Отче наш» и Двадцать третьему псалму[8]. Она старалась, чтобы мы запомнили слова, которые она выводила мелом на доске, – хотя многие из нас еще и читать-то не умели. Это были могущественные, таинственные слова, и хотя читал я из рук вон плохо, однажды цветные буквы на доске вдруг сложились для меня воедино, и именно эти строки я выучил на удивление быстро.

На следующий день мисс Томас неожиданно попросила меня встать и прочитать начало «Отче наш». Будучи из породы людей, живущих по принципу «Всё или ничего», я оттараторил и молитву, и псалом – без единой запинки. Мисс Томас была довольна, и в тот же день, когда мама пришла за мной, чтобы отвезти домой на автобусе, я подслушал, как мисс Томас рассказывает ей о моем ответе.

Это был мой первый хороший отзыв!

Когда мы вернулись домой, мать попросила меня прочитать начальные строки молитвы. Я снова оттарабанил «Отче наш» и «Господь – Пастырь мой» целиком, скороговоркой, как попугай, без малейшей интонации или выражения.

Мать была очень рада. Надежда в ней еще теплилась.

Потом она попросила меня повторить то же самое для отца.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится…

Отец хмыкнул:

– Не верю я в эту чепуху. Сказки для дурачков.

Мой первый разгромный отзыв!

Таков уж он был. Как и его отец – убежденный атеист. Зла он не желал. Ну и ладно. Живи и давай жить другим.

* * *

В тот вечер, когда пришел табель, напольные часы в углу отсчитывали секунды, а родители стояли, будто окаменев от разочарования. Я не жалел себя – мне было жаль только их. Они молчали, раздавленные. Не могли на меня взглянуть, а может, не хотели. Как будто я был чем-то неживым.

Я отстранился от них и решил изменить правила этой смертельной игры.

Из моих уст раздался тихий, ровный голос:

– Однажды я вам покажу. Я вам обоим покажу.

В этот миг уверенность спаяла обе половинки меня воедино. Вот оно! Что-то щелкнуло внутри – как щелкает замок ремня безопасности. Безнадежный валлийский мальчишка готовился к действию. К какому именно? Понятия не имел. Но это было неважно. Словно крепкая дружеская рука легла мне на плечо, и внутренний голос произнес: «Теперь ты знаешь то, что знаешь. Пути назад нет. Ты никогда не был одним из них. Ни о чем не проси, ничего не жди, принимай все как есть».

Внезапно даже мир вещей стал выглядеть иначе. Маленькая, тесная комнатушка, древние тикающие напольные часы, медные и латунные безделушки, которые мать собирала годами и с гордостью расставляла на полках старого валлийского буфета, – ничто из этого больше не выглядело по-прежнему. Свет струился сквозь грязные оконные стекла так, будто их только что вымыли дочиста.

Отец посмотрел на меня по-новому. Это был взгляд пробуждающегося узнавания, мой первый настоящий контакт с ним, с матерью и со всем, что меня окружало. Он разорвал табель и письмо пополам, скомкал и швырнул в нетопленый камин. Потом я достану эти бумаги и вклею в тетрадку, которую буду хранить всю оставшуюся жизнь.

– Что ж, надеюсь, ты нам покажешь, – сказал он. – Очень надеюсь.

– Я знаю, что ты сможешь, – сказала мать. – Мы оба знаем.

Отец кашлянул и посмотрел на напольные часы.

– Так что, мы готовы? Идем в кино или нет? Если идем, надо шевелиться.

Мы собирались в Plaza на «Мир женщины» – одну из тех грандиозных старых широкоэкранных голливудских постановок, что были битком набиты кинозвездами: Лорен Бэколл, Фред Макмюррей и неотразимо элегантный Клифтон Уэбб.

Мы прошли мимо церкви Святого Теодора и Теодор-роуд, мимо итальянской чайной Салми на углу Эбби-роуд, затем вышли на Толбот-роуд с ее мебельным магазином, страховыми конторами и Ассоциацией молодых христиан, куда меня давно пытались затащить, но я так и не поддался. Афиша у входа рекламировала постановку «Пасхальная пьеса».

Пока мы шли через город, мать держала отца под руку.

– Ну что ты вечно несешься? – сказала она. – Я за тобой не поспеваю. Притормози.

– Я всегда так хожу, – ответил он.

Так оно и было. А всем остальным оставалось только поспевать за ним.

Все вокруг сияло, словно выстиранное и развешенное сушиться на солнце. Что-то сдвинулось – едва заметно, на долю градуса. Я посмотрел на мать с отцом, семенивших по тротуару, и вдруг понял, что больше их не знаю. Они выглядели точно так же, как всегда, говорили точно так же, как всегда. Но мы все стали другими.

Порт-Толбот казался одновременно новым и хорошо знакомым, словно я уже жил здесь когда-то – не в прошлой жизни, а в этой. У меня было ощущение легкого помешательства. Спустя 70 лет я по-прежнему нередко ловлю себя на том же – на том, что люди называют «не все дома». Не безумие, нет, – просто будто стоишь чуть в стороне от реальности.

У моих родителей тоже случались приступы странности.

Одним сырым субботним днем в середине сентября, когда я был еще мальчишкой, мы с матерью пробирались по тропе на склоне невысокой горы над Брэкен-роуд к фермерскому коттеджу под соломенной крышей – запущенной развалюхе. Там много лет жил старик, мистер Уильямс, и внутри его домик представлял собой настоящий склад рухляди: медные кувшины, горшки и тарелки громоздились на кухонном столе, на стульях валялись пальто и башмаки, а на продавленном диване высилась гора газет. На стене у самой входной двери висели оленьи рога, а напротив – написанная маслом картина в раме с изображением озера и серых гор.

Мать отдала мистеру Уильямсу шесть шиллингов за рога и два – за картину. В придачу тот бесплатно отдал древний медный диск, к которому была приварена черная стальная ручка. У матери был талант находить всякое барахло и возвращать ему блеск. Она повесила картину на специальную рейку над старым пианино