Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

в нашей гостиной, а рога – в прихожей у входной двери. (Тот плоский медный предмет с черной стальной ручкой до сих пор у меня, и я до сих пор понятия не имею, для чего он предназначался. Сковорода? Жаровня?)

В тот день, когда мы, купив рога и картину, шли обратно через мокрое поле к проселку, перед самым бревенчатым мостиком, ведущим на Тай-Фрай-роуд, мать вдруг остановилась и спросила: «Что бы ты делал, если бы я убежала и ты меня больше никогда не увидел?»

Я поднял на нее глаза. Ее лицо выглядело осунувшимся и бледным, она смотрела через поля в пустоту. День был пасмурный. Нависли тяжелые дождевые тучи. На что она смотрела? И зачем задала мне этот вопрос? Если она убежит, это будет моя вина?

Я испытал то, что, наверное, чувствует собака или кошка, когда хозяин уходит, – неизвестно, когда он вернется и вернется ли вообще. Ее слова упали в мою жестяную черепушку и остались там, запертые, как сбережения на черный день.

Когда мы вернулись домой, мать велела мне сесть, тихо читать «Гензель и Гретель» и не вертеться. Читать не хотелось. Я пытался усидеть на месте, но все время ерзал. Хотелось бегать, играть. На каминной полке тикали немецкие часы. Это был унылый звук – звук тишины и безмолвия; все замерло, почти застыло. Мне казалось, за мной кто-то наблюдает.

Я поднял глаза – мать стояла в коридоре, все еще в плаще и коричневой шляпе. Зачем она за мной следит? Может, собирается сбежать – выйти через парадную дверь и никогда больше не вернуться? Меня накрыло пустотой – чем-то вроде тех пустых контуров домашних животных на страницах детских раскрасок, где корову можно раскрасить зеленым, лошадь – синим и поставить их на красное поле.

Отец решил, что она спятила, купив эти оленьи рога и картину.

– Ты, должно быть, совсем из ума выжила. Деньги на ветер. Сколько отдала?

– Шесть шиллингов за рога, – ответила она.

– И на кой черт нам рога? Кому они вообще нужны. А это? Это что такое?

– А на что это похоже? Это картина. Отдала за нее два шиллинга.

– Картина? Ты это называешь картиной? Я и то лучше нарисую.

Я хотел сказать ему: «Не разговаривай с ней так, а то она уйдет». Но промолчал.

С тех пор я постоянно задавался вопросом, не собирается ли она сбежать.

* * *

Школьная наука мне не давалась, и я спасался рисованием – рисовал карандашами и мелками. О живописи я не знал ровным счетом ничего, но наша соседка Бернис Эванс была художницей и время от времени заходила к нам. Бернис жила с родителями на углу Маргам-роуд. Милая девушка с мягким голосом – позже мне ее напоминала валлийская актриса Глинис Джонс; у нее был точно такой же голос.

Как-то раз Бернис зашла поговорить с моей матерью. Я лежал на ковре в гостиной и рисовал в блокноте. Бернис сказала матери, что хотела бы нарисовать мой портрет карандашом. В следующее воскресенье она пришла с сумкой, в которой лежали карандаши, мелки и альбом плотной бумаги. Портрет она закончила быстро – и сходство получилось поразительное.

Несколько лет спустя, в августе 1947 года, Бернис предложила давать мне уроки рисования в своей маленькой студии над почтовым отделением Порт-Толбота на Стейшн-роуд. Мне было девять, а ей, наверное, лет 19 или 20. По пятницам после школы я приходил к ней заниматься. Как-то вечером она сказала, что может уделить мне только полчаса: бойфренд ведет ее в кинотеатр Plaza на фильм «Выбывший из игры» с Джеймсом Мэйсоном и Робертом Ньютоном. В качестве упражнения она предложила нарисовать пирата на палубе корабля. Это была моя первая проба плакатной гуашью на ватмане. На моем пирате красовалась красная бандана в горошек и коричневые кожаные сапоги.

Я сосредоточился на сапогах пирата и море позади него. Бернис была очень терпелива со мной. Вскоре в дверь позвонили. Она вышла на лестницу и крикнула вниз своему парню, чтобы он поднимался. В комнату вошел молодой человек, посмотрел на мой рисунок, потом на меня.

– Хорошие сапоги, – сказал он, его голубые глаза лукаво сверкнули.

Бернис представила нас: «Это Ричард. Он актер, играет в театре в Лондоне». Так я впервые встретил Ричарда Бертона.

Бертон был 12-м из 13 детей. Его мать умерла вскоре после рождения его младшего брата, и обоих мальчиков растила старшая сестра – милейшая женщина по имени Сесилия, которую все звали Сисси. Жила она на Карадок-стрит в Порт-Толботе. Бертон меня очаровал. Позже, уже став знаменитым, он часто приезжал погостить у Сисси. Однажды о его визите я узнал в пекарне – девчонки-продавщицы там просто стояли на ушах. Я упросил кого-то отвести меня за автографом. Когда я пришел, он и его жена Сибил как раз заканчивали завтракать.

– Ты же сынок Дика Хопкинса, верно? – сказал он. – Я работал в обувном магазине напротив. Ты по-валлийски говоришь?

– Нет, – ответил я.

– Тогда ты не настоящий валлиец! Надо говорить по-валлийски. – Он вручил мне автограф и объявил: – Ну все! Мы на матч!

– Какой матч? – спросил я.

– То есть как это на какой? – сказал он. – Регби! Уэльс против Франции! Aberavon играет на стадионе Cardiff Arms Park! Ты что, вообще ничего не знаешь?

Сибил сказала: «Ричард, прекрати! Не дразни его» – и они направились к своему серому Jaguar.

Когда он уехал, я подумал: «Вот кем я хочу стать».

Глава 5

Терраццо. Терраццо. Терраццо

Джек Эдвардс, владелец бакалейной лавки через дом от нашей пекарни, был старшим членом правления Ассоциации молодых христиан. В округе все любили Джека – щедрого, легкого в общении человека. В ассоциации он был отличным организатором: устраивал для мальчишек помладше турниры по настольному теннису, субботние утренние тренировки по регби и любительские театральные конкурсы, которые проходили каждое лето на Драматическом фестивале Тресинон-Абердэр.

Отец попросил Джека взять меня в ассоциацию.

– Лишь бы из дома его вытащить. Познакомь его там с другими ребятами, – говорил отец. – У него же нет друзей. Меня это беспокоит. Последний табель из школы – просто кошмар. И что в итоге? Будет голодать где-нибудь на чердаке? Шляется один в горы. Витает в облаках. Не знаю, что из него выйдет.

Джек рассмеялся.

– Ты слишком переживаешь, Ричард. Энтони найдет свой путь.

Мама питала к Джеку слабость. Он ей нравился, потому что был слегка «с приветом».

– Я ему вечно то же самое твержу, – сказала мама. – Дик слишком много переживает. Из-за всего, по любому поводу.

– Ну да, вам-то легко рассуждать, – проворчал отец. – Кто-то должен переживать – не всем же витать в облаках? Мечтать да