Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

Это был мой мир? Мир цифр и бетона?

Я чувствовал, как в виске начинает стрелять. Алиса продолжала говорить, она склонилась над папкой, и я почувствовал её духи. Тяжёлый, сладко-ванильный аромат с нотками пряностей. Он заполнил всё пространство вокруг, вытесняя запах больницы.

Я поморщился. Запах был знакомым, но он не вызывал нежности. От него хотелось проветрить комнату.

— Артём? — она прервалась на полуслове. — Вам плохо?

— Голова, — я закрыл глаза. — Слишком много информации за один раз.

— Простите, — она коснулась моей руки. Её кожа была горячей. — Я просто... я так переживала. Мы все переживали.

Я открыл глаза и аккуратно убрал руку. Она не обиделась. Она смотрела на меня так, будто мы были одни во всей вселенной. В этом взгляде не было той дистанции, которая должна быть между начальником и заместителем. В нём было... право.

Я снова вспомнил Веру. Её холодные пальцы. Её сухие губы. Её «я приду завтра». Почему чужая женщина сидит здесь и смотрит на меня с такой преданностью, а моя жена сбежала при первой возможности?

— Вера Николаевна была здесь? — спросила Алиса, словно прочитав мои мысли. В её голосе проскользнуло что-то острое.

— Была, — ответил я коротко.

— И как она? — Алиса чуть прищурилась. — Наверное, в шоке. Столько всего навалилось... развод, раздел имущества. Это ведь так утомительно.

Я замер. Внутри что-то оборвалось.

— Развод? — переспросил я.

Алиса на мгновение прикусила губу. Её глаза расширились, изображая испуг.

— О боже. Я... я думала, вы помните. Или она сказала. Простите, Артём, я не должна была...

Я смотрел на неё и чувствовал, как палата начинает кружиться. Развод. Мы с Верой разводимся? Та нежность, которую я помнил, те десять лет — они закончились судом?

Я вспомнил белую полоску на её пальце. Она не забыла кольцо. Она его сняла. Потому что я перестал быть её мужем.

— Почему? — выдохнул я.

Алиса вздохнула. Она встала, подошла к окну, а потом резко обернулась. Её лицо изменилось. Маска делового зама сползла, обнажая что-то совсем другое.

— Потому что люди меняются, Артём, — она подошла к самой кровати и наклонилась так низко, что я увидел золотистые искорки в её зрачках. — Ты стал другим. Ты перерос ту жизнь. Ты хотел большего.

Я молчал, вжавшись в подушки. Я чувствовал себя загнанным зверем. Туман в голове стал густым, удушливым.

— Мы работали сутками, — продолжала она, и её голос стал почти шёпотом. — Мы строили эту империю. Вместе. Ты говорил, что я — единственный человек, который тебя понимает. По-настоящему.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Я хотел отвернуться, но не смог. Я был парализован этим новым знанием.

— Артём, — она придвинулась ещё ближе. Её дыхание коснулось моих губ. Оно пахло мятой и чем-то горьким. — Не мучай себя. То, что стёрла авария — это просто факты. Но чувства... они ведь остаются в теле. Неужели ты совсем ничего не чувствуешь, когда я рядом?

Я смотрел на её губы. Красные. Глянцевые. Они казались мне раной.

Я искал в себе хоть какой-то отклик. Тепло? Вспышку? Узнавание? Ничего. Только глухое, инстинктивное желание оттолкнуть её.

— Я не помню вас, Алиса, — сказал я, и мой голос был как лед. — Я не помню «нас». Я помню только свою жену.

Она не отстранилась. Напротив, она усмехнулась — горько и дерзко. В её глазах мелькнула ярость, перемешанная с какой-то отчаянной решимостью.

— Жена, — она выплюнула это слово, как косточку. — Которая не хотела от тебя детей? Которая считала каждый твой шаг? Которая сейчас мечтает только о том, чтобы забрать свои доли и уйти к своему доктору?

Я рванулся вперед, забыв о боли в рёбрах.

— Замолчите!

Алиса выпрямилась. Она не испугалась. Она смотрела на меня сверху вниз, и в этом взгляде было торжество. Она знала что-то, чего не знал я. Она владела моей жизнью, пока я валялся в коме.

— Ты можешь злиться, — тихо сказала она, поправляя выбившийся локон. — Можешь гнать меня. Но ты не сможешь вечно прятаться в своих воспоминаниях десятилетней давности. Тот Артём умер, так и не доехав до больницы. А этот...

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— Этот Артём обещал мне совсем другое.

Она сделала шаг назад, забирая папку с документами. У самого выхода она обернулась. Её лицо в свете больничных ламп казалось мертвенно-бледным.

— Ты можешь не помнить меня как зама, Артём, — бросила она, и её голос эхом отразился от кафельных стен. — Но ты не можешь просто вычеркнуть то, что было между нами в той квартире на Остоженке.

Я сжал простыни так, что побелели костяшки.

— Что вы несёте?

Она открыла дверь, но прежде чем выйти, обернулась в последний раз.

— Вера — это твое прошлое, которое ты так боишься отпустить, — сказала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Но ты забыл НАС.

Глава 5.

Глава 5.

Глава 5.

Алиса Ковач вылетела из палаты так, словно за ней гнались все черти преисподней. Она даже не посмотрела в мою сторону. Пронеслась мимо, обдав шлейфом приторно-сладких духов. Запах дорогой содержанки, которую нарядили в костюм серьезного руководителя.

Я смотрела ей в спину. Я чувствовала, как внутри всё вымерзает.

— Вера Николаевна?

Ирина возникла из ниоткуда. Мой юрист, мой единственный союзник в этом стеклянном аду, выглядела так, будто не спала неделю. В руках она сжимала пухлую папку с логотипом холдинга.

— Она была там? — Ирина кивнула на закрытую дверь.

— Была.

— Виктор Павлович её вызвал. Сказал, что Артёму нужно «вспомнить рабочие процессы».

Я горько усмехнулась. Рабочие процессы. На Остоженке. В съёмной квартире, за которую, я уверена, платил холдинг.

— Пойдем, — я указала на пустой тупик в конце коридора, у панорамного окна. — Здесь слишком много ушей.

Мы встали у холодного стекла. Москва внизу казалась игрушечной, затянутой серым октябрьским маревом.

— Плохие новости, Вера, — Ирина открыла папку. — Виктор Павлович официально подал заявление в суд. О признании Артёма Викторовича недееспособным.

Я замерла. Я знала, что он на это пойдет. Знала, но всё равно почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод.

— На каком основании? — мой голос прозвучал на