Истоки национализма - Каспар Хирши

Нора, редактор серии и влиятельный литератор с хорошими связями во французском «политическом классе», недвусмысленно призвал себя и своих коллег-историков снова взять под контроль общественную память и служить потребности граждан в значимом национальном прошлом[10]. Хотя многое из этого звучит как возрождение XIX в., примечательно, что это упаковано не в ботанические или биографические образы, но в крайне конструктивистскую риторику, называющую нацию «политическим артефактом»[11].

В методологическом плане большинство работ, посвященных странам досовременного периода, отличаются от ведущей модернистской литературы. Они, как правило, менее теоретичны и больше опираются на источники. Терминология, которую они используют, сильно различается, как и лежащие в их основе нарративы формирования наций. По содержанию они делятся на две категории: есть тематические исследования, посвященные определенному региону и короткому периоду времени, и есть обзоры, затрагивающие различные периоды и места действия. Каждая из них имеет свои преимущества, но ни одна не годится для того, чтобы поставить под сомнение модернистский подход в корне: в то время как специализированные исследования имеют ограниченную объяснительную силу, общие трактаты предлагают мало убедительных доказательств. Эти соответствующие недостатки могут отчасти объяснить, почему модернистские теории до сих пор не подверглись фундаментальному сомнению и по-прежнему занимают центральное место в исследованиях национализма.

В этой книге предпринята попытка подвергнуть модернистский нарратив более серьезному сомнению, предложив широкую теорию исторических истоков национализма и применив ее к длительному периоду европейской истории, от классической Античности до раннего Нового времени. Она в равной степени пытается избежать ловушек как специализированных, так и общих трудов, сосредоточившись на большом регионе в центральной части Европы – немецкоязычные земли Священной Римской империи – и включение ее в более широкую картину западноевропейской истории.

Есть две причины, по которым я сосредоточился на Священной Римской империи. Одна из них – практическая: ее история предлагает обилие письменных и визуальных источников, которые с разных сторон проливают свет на раннее становление наций и национализма Другая – программная: поскольку в этой книге национализм описывается как непреднамеренный результат римского империализма, кажется естественным уделить особое внимание единственной европейской державе, которая официально представляла и поддерживала преемственность римского империализма в Средние века и в начале Нового времени. Однако, поступая таким образом, я не буду представлять Священную Римскую империю как движущую силу национализма; вместо этого я буду приписывать ключевую роль ее меняющимся взаимоотношениям с другими европейскими державами. Одним из результатов этих взаимосвязей стало то, что империя все больше и больше отождествлялась с «немецкой нацией», поэтому данная книга, рассматривая империю, предлагает также историю раннего немецкого национализма[12].

С учетом этого в данной книге будет разработана основная аргументация, которая заключается в том, что истоки национализма следует относить к позднесредневековой Европе, что ранние формы национализма можно найти уже в эпоху Возрождения и что современный национализм смог стать такой мобилизующей силой только благодаря своему присутствию в политике, науке и искусстве давних времен.

В то же время в книге описывается национализм досовременной эпохи как самостоятельное явление, во многом отличное от его современного преемника, и дается ответ на вопрос, как и почему концепция нации могла существовать и сохраняться в иерархическом и религиозном обществе Старой Европы.

1.3. Переворачивая конструктивизм с ног на голову

Представленная в этой книге теория происхождения национализма, как и ведущие модернистские теории, основана на конструктивистском подходе; однако она ставит под сомнение понимание конструктивизма Геллнером, Хобсбаумом и, в некоторой степени, Андерсоном. Будь то социология, эпистемология, теория языка или исследования мозга, обоснование конструктивизма в целом состоит в том, что вся человеческая реальность создана им самим и крайне изменчива, а потому не оставляет места для предположения об изначальной и последовательной человеческой природе или естественном образе жизни человека.

Это базовое предположение не разделяют вышеупомянутые модернисты. Как я покажу, теория Геллнера гораздо ближе к романтическому мышлению, чем это следует из ее риторики, потому что он понимает общество до модерна как естественное и реальное, принимая во внимание, что современное общество рассматривается как искусственное и механическое. Ключевое отличие от романтической точки зрения состоит в том, что Геллнер относит нацию ко второму, а не к первому. Андерсоновское обозначение нации как «воображаемого сообщества» тоже звучит конструктивистски, но с конструктивистской точки зрения оно, как он сам признает, бессмысленно: любое сообщество, от семьи до человечества в целом, должно быть «воображаемым», чтобы быть «реальным». Однако название книги Андерсона представляет термин «воображаемые сообщества» как ярлык, специально созданный для нации. В результате славная карьера этого термина в исследованиях национализма во многом связана с его применением для обличения нации как «иллюзии» или «выдумки». Это, правда, скорее эссенциалистское, чем конструктивистское начинание, и оно не очень способствует глубокому пониманию вопроса.

Таким образом, конструктивистский метод, применяемый в этой книге, значительно отличается от большинства модернистских подходов. Его основной точкой отсчета является язык, прежде всего в текстовой и, в меньшей степени, в визуальной форме. Язык при этом понимается как инструмент конструирования и репрезентации реальности. Предполагается, что политические, социальные, культурные и языковые реалии тесно взаимосвязаны, хотя и не всегда полностью совпадают, что рассматривается как источник постоянной напряженности и, в конечном счете, исторических изменений. Для национализма это означает, что изображаемые им реалии не были ни полностью противоречащими, ни полностью соответствующими социальным, политическим и культурным обстоятельствам. Я хотел бы проиллюстрировать этот довольно сложный вопрос тремя примерами, которые сыграли ключевую роль в формировании европейских наций и которые будут подробно рассмотрены в следующих главах.

Первый пример касается собственно личности гражданина. Язык европейского национализма отчасти опирается на «политическую религию» Древнеримской республики, которую можно описать как гражданский патриотизм. Она предписывала, что долг каждого гражданина – жертвовать собой, своей семьей и друзьями ради отечества. Кроме того, гражданин обязан был принимать активное участие в политических собраниях, а борьба с возможными тиранами, которые могли попытаться захватить государственную власть, была его задачей. Когда эти требования были подхвачены националистами конца Средних веков и раннего Нового времени, они были перенесены на государства, которые обычно мало походили на Римскую республику. К кому, например, обращаться как к гражданину в королевстве вроде Франции? Авторы либо оставались неопределенными, либо, что еще интереснее, присваивали это звание современным им группам, имевшим мало общего с его первоначальными носителями. В ранний современный период мы можем обнаружить, что достоинства и обязанности римских граждан приписываются должностным лицам, членам сословных собраний или литераторам. Конечно, эти лица или институты не приобретали юридической власти римских граждан благодаря таким атрибуциям, но они могли быть наделены символической силой, которая позволяла им