Истоки национализма - Каспар Хирши

чувствовать себя вправе советоваться или критиковать свои правительства. Действительно, трансформация античного политического языка может в определенной степени объяснить, почему люди, не имевшие законного права участвовать в политике, были твердо убеждены в том, что они играют активную роль в политическом процессе. И это также объясняет, почему национализм досовременной эпохи смог привлечь внимание социальных слоев, явно находящихся вне круга принятия политических решений.

Мой второй пример несоответствия языковых и социальных реалий связан с национальными стереотипами. По сей день мы не можем удержаться от определения и сравнения «национальных характеров», особенно за границей, и продолжаем это делать, даже если знаем, что наши обобщенные суждения о чужих народах, как правило, не имеют под собой никаких статистических доказательств или, по крайней мере, являются крайне пристрастными. Откуда же берутся национальные стереотипы, если они не являются простым отражением социальных реалий? Одним из основных источников является старая литература. Например, многие устойчивые «характеристики» европейских народов были почерпнуты из этнографических описаний греческих и римских авторов. Образ крепких, грубых и откровенных германцев восходит к описанию лесных и болотных варваров в Germania («Германия») Тацита (никогда не бывавшего в римской провинции Германия, о которой, кстати, узнали все на свете благодаря его рассказу о ней), а образ высокомерных, поверхностных и женоподобных французов по сей день повторяет рассказы Страбона и Цезаря о вырождающихся галлах. Большинство из этих древних стереотипов, вероятно, лишились эмпирической ценности, когда были вновь введены в оборот через тысячу и более лет после их изобретения (если они вообще такую ценность имели). Тем не менее, чтобы сохраниться, они должны были казаться правдоподобными. Одним из источников доверия был, конечно, авторитет древних авторов. Однако в долгосрочной перспективе этого было недостаточно. Для того чтобы древние стереотипы преобладали, не отражая более позднюю реальность коллективного поведения, они должны были создать свою собственную реальность. Есть, правда, несколько признаков того, что так и произошло. Самым надежным из них является жанр ранних современных руководств по написанию художественной литературы, так называемые поэтики. В этих текстах предлагались подробные перечни национальных и региональных особенностей, обычно основанные на старых литературных представлениях, адресованные драматургам и использованные ими, не в последнюю очередь Шекспиром[13]. Вот так одни и те же национальные стереотипы снова и снова появлялись в разных пьесах и, таким образом, не могли не произвести впечатления на публику. Выйдя на сцену, реальность должна была к ней приспосабливаться.

Третий пример, возможно, самый показательный: национальные языки. Уже в 1450 г. в результате сложных семантических изменений латинское natio стало часто переводиться как «язык» (или «языки»), означая одновременно и конкретный язык, и людей, говорящих на нем как на родном. Это двойное значение слова «язык» можно проследить как минимум до XII в., но еще более удивительно то, что оно объединяло людей, которые даже не могли понять друг друга. Например, термин «немецкий язык» (tiutschiu zunge) уже использовался миннезингером Вальтером фон дер Фогельвейде (ок. 1170–1230) для обозначения жителей северной части Священной Римской империи, хотя триста с лишним спустя реформатор Мартин Лютер (1483–1546) все же пришел к выводу, что в Германии так много различных диалектов, что люди на расстоянии тридцати миль не могут правильно понять друг друга. Как же объяснить это несоответствие? Ответ следует искать за границей. Если говорить о немцах, то именно в Италии они впервые были восприняты как народ, говорящий на одном языке. В средневековой Италии почти никто не мог уловить ни слова из того, что говорили солдаты, пилигримы и купцы, пришедшие с севера Альп, и именно так они смогли воспринять странные звуки как «общий» язык. Путешественники затем подхватывали этот чужой язык и возвращались домой, где по-прежнему не могли общаться со своими новыми соотечественниками. Однако когда в XV в. слово «язык» слилось с более политизированным термином «нация», в княжеских канцеляриях Рейха начали разрабатывать письменный высокий немецкий язык для дипломатических целей. А несколько десятилетий спустя Мартин Лютер перевел Библию на немецкий язык, который должен был прийтись по нраву всем немецкоговорящим людям и который в конечном итоге внес значительный вклад в сокращение вавилонского многообразия немецких диалектов. Действительно, начала многих наций, в том числе и Германия, как ни парадоксально, ведут следует искать за границей, их первые основатели находятся среди иностранцев и обязаны своим существованием как языкового сообщества лингвистической несостоятельности иностранцев.

Эти примеры показывают, что понимание национализма как лингвистического феномена имеет ряд серьезных преимуществ. Во-первых, его история может быть изучена непосредственно по современным источникам, что, по крайней мере для историка, по-прежнему остается самым надежным способом получения знаний. Во-вторых, ее можно точнее вписать в контекст более широких реалий, в которых она создавалась, на которые была ориентирована и против которых была направлена – например, политических систем, социальных иерархий, групп читателей и т. д. В-третьих, вопреки макросоциологическому подходу большинства модернистских теорий, она дает возможность рассматривать нацию как «спорную территорию», за которую борются различные группы и их соответствующие дискурсы – другими словами, это возвращает националистов и их партийные интересы в общую картину, вместо того чтобы рассматривать национализм как анонимное явление. механизм, приводимый в действие современностью. В-четвертых, она помогает отказаться от вводящей в заблуждение идеи единой национальной идентичности, объединяющей всех членов нации, и позволяет понять удивительную гибкость национализма и противоположную природу нации. И наконец, она позволяет провести различие между досовременными и современными формами национализма, преодолевая существующие стандартные аргументы, объяснительная сила которых при ближайшем рассмотрении оказывается ограниченной.

1.4. Влияние Античности, или Власть анахронизма

Использование лингвистического метода в данной книге приводит к некоторым новым предложениям о том, как следует описывать специфику наций. Первое из них заключается в том, что определения нации могут быть более показательными, они не фокусируются, как это обычно бывает, на ее внутреннем устройстве как политического и культурного сообщества, а вместо этого подчеркивают ее внешнее устройство, т. е. то, как нация воспринимается иностранными сообществами и взаимодействует с ними. В главе 3 я представлю аналитическую схему, которая отличает нации от племенных, религиозных и империалистических сообществ по их восприятию устройства мира за пределами собственных границ. Согласно этому простому, но фундаментальному разграничению, нация функционирует, когда противостоит множеству других наций: она взаимодействует с сообществами, которые даже могут относиться к этой же наций, но все равно воспринимаются ею не только как отличные от нее самой, но и как радикально различающиеся между собой. Поэтому внешние отношения нации можно определить как равноправные и многополярные. Напротив, культуры, основанные на империалистическом, религиозном и племенном видении мира, действуют, противопоставляя себя единому и откровенно обесцененному коллективу,