Истоки национализма - Каспар Хирши

такому как «варвары», «язычники» или «звери»; они взаимодействуют с сообществами противоположной и низшей категории, которые воспринимаются как радикально отличные от представителей этой культуры, но не обязательно отличающиеся друг от друга. Таким образом, внешние отношения таких наций можно определить как биполярные и неравные. Если принять это базовое различие, то возникает следующий вопрос: как вообще может развиваться тот многополярный и равноправный порядок коллективов, ведущий к «миру наций», ведь он, несомненно, более сложен, чем система, основанная на биполярных и неравноправных отношениях. Я буду утверждать, что она могла возникнуть только из большого культурного образования, в котором доминировало империалистическое политическое мышление и которое, в то же время, было бесконечно территориально раздроблено. Таким противоречивым культурным образованием было римское христианство в Средние века.

Другими словами, нация здесь будет описана как продукт устойчивого и сильного анахронизма: империалистическая политическая культура, продиктованная идеалом единой универсальной власти, унаследованным от римской Античности, сосуществовала в рамках раздробленной территориальной структуры, где несколько крупных держав были равно сильны (империя, папство, Франция, Англия и позднее Арагон). В сфере римского христианства это привело к интенсивной и бесконечной конкуренции за господство; все крупные королевства стремились к всеобщему господству, но не давали друг другу его достичь. Язык национализма в этой книге интерпретируется как главный результат этой империалистической конкуренции и как новый стимул для нее, поднимающий конкуренцию на более универсальный уровень за счет включения в нее сферы культурных достижений и моральных качеств, таких как честность, справедливость или целомудрие.

Описание европейских наций как продукта жестокого противостояния сил само по себе является серьезным отступлением от ведущих модернистских теорий, поскольку они рассматривают культурные и структурные процессы в основном в соответствии друг с другом и оставляют в стороне сложное влияние традиции на эти процессы.

Если рассматривать нации как высококонкурентные сообщества, то возникает вопрос, за что, собственно, они должны были соревноваться. Если мы отдадим должное националистическому языку, то увидим, что конечная цель конкуренции была не конкретной, например повышение политической мощи и богатства своей страны, а в высшей степени символической: речь шла о приумножении чести и предотвращении позора. Удивительно, но в недавних исследованиях нации почти не описывались и не анализировались как сообщества чести, возможно, потому, что это было бы воспринято как несовместимое с современной им эпохой. Однако в данном исследовании национальная честь рассматривается не как архаичный пережиток, который мечется по современному миру, а как весьма инновационная концепция, разработанная в ходе сложного процесса в XV в.

В обществе орденов, таком как средневековое христианство, сообщества чести, как правило, были связаны друг с другом иерархически, и распределение чести служило цели социального расслоения: дворянская честь, например, возвышала аристократию над третьим сословием, гражданская честь ставила мещан над крестьянами. Национальная честь, напротив, объединяла все социальные слои на определенной территории, и национальное сообщество чести на равных противостояло другим нациям.

Как могло произойти такое преобразование чести и как реализовывалось (или имитировалось) испытание национальной чести, будет основным предметом внимания в этой книге. Отправная точка этого преобразования обнаруживается в истории католической церкви, а точнее, на Констанцском соборе 1414–1418 гг.

Другой центральный аргумент, уже подразумеваемый во введении, заключается в том, что главными архитекторами наций на протяжении всей европейской истории были ученые или ученые-политики. Поэтому историю национализма нельзя отделить от истории европейской науки или, точнее, от социальных ролей, на которые претендовали ученые, и от ролей, на которые они были назначены (и которым вряд ли когда-либо соответствовали). Таким образом, национализм может быть и, более того, часто является частью саморекламы ученого. То же самое, конечно, относится в равной степени и к антинационализму. Материал, положенный в основу данного исследования, показывает, что среди ученых – поборников национализма преобладал тип ученого, который стремился к тесной связи с политикой и оказанию большого влияния на политических лидеров. Он представлял себя как универсального ученого, в отличие от чисто академических экспертов, как первого советника власть имущих и защитника народа.

Однако, вопреки его собственному восприятию себя, было бы целесообразно описать этот тип ученого как специалиста по риторике и литературе, выступающего в роли хранителя прошлого. Его исторический «прототип» можно найти в гуманизме эпохи Возрождения, и уже тогда он был разделен на роли поэта, оратора и словесника. Позже, в XVIII и XIX вв., эти роли трансформировались в романиста, журналиста и историка, при этом связующим звеном оставалась претензия на власть над коллективным прошлым. Создание национальных мифов, а вместе с ними и формирование национальных «биографий» и «характеров» находилось почти исключительно в руках исторически образованных интеллектуалов.

Влияние научно подготовленных элит на формирование наций признается многими историками, однако до сих пор сильна тенденция недооценивать его. Одна из причин этого заключается в том, что большинство модернистских теорий понимают национализм как массовый и в основном посвящены вопросу о том, как он мог получить широкое распространение. Как это бы ни было правомерно, я не думаю, что критерий массовости национализма особенно полезен для понимания исторического развития наций. Возможно, было бы более наглядно использовать близость националистов к власти в качестве ведущего ориентира. Я хочу сказать, что националисты всегда говорили и действовали от имени народа, но зачастую в народной поддержке для достижения своих целей не нуждались. Даже те националистические движения, которые привели к созданию национальных государств, как в Европе, так и на других континентах, осуществлялись преимущественно элитными меньшинствами, которые могли состоять из очень небольшого числа людей. Они искали доступа к власти, но не обязательно народной поддержки. За исключением некоторых долгосрочных, но неудачных сепаратистских движений, национализм как массовое явление обычно возникал после того, как основная политическая работа была уже выполнена. И лишь за некоторыми исключениями, такими как Великобритания, Нидерланды и Швейцария, это охватило все социальные классы только в XX в., когда Первая мировая война стала самым мощным фактором государственного строительства.

1.5. Национализм: движущая сила исторической науки?

Если научная элита (в целом) и исторические писатели (в частности) оказали значительное влияние на формирование наций, то можно утверждать и обратное. Национализм стал важным импульсом для развития исторических наук в Европе. Конечно, националистические построения прошлого следует расценивать как мифологические (в функционалистском понимании этого термина), поскольку они представляют историю как нечто в высшей степени осмысленное и склонны отбрасывать события и процессы, которые не служат их идеологическим целям. Тем не менее они могут быть методологически изощренными и в действительности часто таковыми являются. В конце концов, солидная ученость всегда способствовала авторитету.

Будучи ключевыми игроками в борьбе за национальную честь, многие не могли устоять перед соблазном сфабриковать славное