Истоки национализма - Каспар Хирши

национальное прошлое, но в то же время полезно было и как-то подтвердить свои изыскания. Ведь в противном случае иностранные историки-националисты были готовы высмеять их как баснописцев и осудить как позор для своей нации. Поэтому мифотворчество и критическое мышление часто шли рука об руку, практикуемые одними и теми же учеными. И то и другое могло способствовать методологическому совершенствованию. В национальных историях от гуманизма до историцизма для критики и мифотворчества обычно использовались одни и те же методы. Дерзкие проекты, такие как подделка исходного материала, оказались особенно успешными в плане методологической проработки и инноваций просто потому, что требования к маскировке были более высокими[14]. Исследование истории досовременного национализма, таким образом, дает возможность рассмотреть историю собственной дисциплины с несколько подрывной точки зрения и тоже поучаствовать в охоте за мифами: говоря буквально, идея о том, что поиск истины является главной мотивацией создания современной историографии, сама по себе является великим мифом.

Если история национализма так тесно переплетена с историей науки и особенно с исторической наукой, кажется самонадеянной попытка написать историю национализма с внешней и объективной точки зрения. Однако другие ученые, похоже, нашли такой способ. По крайней мере, для Хобсбаума эта задача была легкой: единственное, что имело для него значение, – это то, что «историк <..> оставляет собственные убеждения за порогом кабинета или библиотеки»[15]. Он полагал, что для кого-то это будет сложнее, чем для других, добавляя, что «некоторым историкам-националистам сделать этого так и не удалось»[16]. К счастью, он видел себя в счастливом положении, когда ему даже не нужно было оставлять свои «неисторические убеждения», когда он садился писать свою книгу о национализме.

Действительно ли это так просто? Сомневаюсь. Почему история наций и национализма, написанная националистом, будет более пристрастной, чем история интернационалистов? В отличие от других, более или более «мертвых» исследовательских тем, при изучении национализма едва ли можно избежать собственных убеждений; лучшим доказательством этого является современная литература по данному вопросу, которая, как правило, в любом случае раскрывает взгляды своих авторов. С этой точки зрения отрицание влияния личных убеждений фактически является предвзятым подходом.

Что отличает научное исследование от других форм интеллектуальной работы, так это стремление тщательно проанализировать каждое утверждение и сделать его доступным для критического анализа другими людьми. В этом отношении выяснение личных интересов и ограничений перед тем, как взяться за предмет, – не помеха серьезному исследованию, а важное его условие. Причина, по которой это делается так редко или даже высмеивается как проявление личного тщеславия, заключается лишь в том, что это не соответствует научной риторике объективности и нейтральности и, следовательно, выглядит как угроза основе основ науки.

Высказав мысль, подобную этой, автор данной книги должен объяснить читателю свою собственную позицию в отношении наций и национализма и мотивы, побудившие его заняться этой темой в качестве историка. Я рос в Швейцарии как швейцарский гражданин в 1980–1990-е гг., и национализм был для меня наиболее привычен в виде якобы самоочевидной и тихой гордости за богатую и мирную страну, которая долгое время не переживала никаких серьезных потрясений и почти никогда не испытывала необходимости оправдываться перед другими народами.

В молодости, когда я был студентом, обладающим скудными и не отражающими националистическую позицию взглядами, знакомство с модернистскими теориями оказало на меня воздействие побуждающее и освежающее. Только когда несколько лет спустя я стал специализироваться на немецком гуманизме эпохи Возрождения, начались мои трудности с модернизмом. В гуманистической литературе – в основном написанной на латыни – я столкнулся с навязчивой озабоченностью национальной честью, национальным характером и национальной политикой, которую я просто не мог примирить с центральными положениями модернистских теорий. Основная причина, по которой я занимаюсь этой проблемой в течение последних десяти лет, заключается в том, что моя специализация на досовременной истории всегда была отчасти продиктована моим восприятием широко распространенной близорукости в объяснениях современных исторических явлений. Предложение альтернативных толкований, которые погружаются в вопрос немного глубже, кажется мне первоочередным источником правомерности для работы медиевистов и ранних модернистов, по отношению как к специалистам различных областей, так к непрофессиональным читателям. По этой причине написание книги о национализме до современной нам эпохи показалось мне весьма разумным.

Я не думаю, что политический национализм всегда так сильно противоречил политическим реалиям, как сегодня. То, что сейчас является чрезмерно упрощенной идеологией, когда-то представлялось более сложным и более уместным, чем конкурирующие политические идеологии. Например, в эпоху позднего Средневековья и начала Нового времени старый идеал единой вселенской империи неизбежно вступал в противоречие с реальным соотношением сил, в то время как концепция множественности наций отражала его гораздо лучше. В XVIII и XIX вв. национализм мог даже стать условием демократизации, особенно когда его использовали оппозиционные движения против правящих классов. Аналогичный вывод можно сделать и в отношении некоторых африканских и азиатских колоний в XX в.

В итоге можно сказать, что мое личное высказывание в определенной степени объясняет, почему я считаю целесообразным искать средний путь в оценке национализма – где-то между негативным подходом ведущих модернистов и позитивным отношением, принятым многими теоретиками коллективной памяти и самобытности.

2. Модернистская парадигма: достоинства и недостатки

Аграрного человека можно сравнить с созданными природой видами, которые могут существовать в естественном окружении. Индустриального человека можно сравнить с искусственно выведенными или выращенными видами, которые уже не могут нормально дышать в природной атмосфере, а могут жить и нормально функционировать только в новой, специально подготовленной и искусственно поддерживаемой атмосфере или среде[17].

Эрнест Геллнер («Nations and Nationalism» / «Нации и национализм», 1983)

На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом к лицу (а может быть, даже и они), – воображаемые[18].

Бенедикт Андерсон («Imagined Communities» / «Воображаемые сообщества», 1983)

Изучение национализма претерпело глубокие изменения благодаря трем публикациям, появившимся независимо друг от друга в 1983 г.: Nations and Nationalism («Нации и национализм») Эрнеста Геллнера, Imagined Communities («Воображаемые сообщества») Бенедикта Андерсона и The Invention of Tradition («Изобретение традиции») – сборник эссе под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. Эти книги, конечно, не возникли неожиданно. Геллнер и Хобсбаум имели ряд публикаций на эту тему с 1960-х гг., а некоторые из их основных тем уже были представлены ранее другими учеными – Карлом Дойчем[19] в 1950-х гг. и Карлтоном Хейсом[20] еще в 1920-х. Тем не менее, благодаря своему успеху у критиков и покупателей, книги стали переломным моментом и оказали огромное влияние на