Истоки национализма - Каспар Хирши

нашедшие в них свое отражение исторические заблуждения относительно досовременных европейских культуры и политики, т. е., согласно приведенному в них пониманию этого термина, до индустриализации и коммерциализации печати в XIX в. Эта тройная критическая оценка призвана открыть путь к новой теории происхождения национализма, которая может претендовать как на большую историческую точность, так и на научную обоснованность.

Любая критическая оценка модернистской парадигмы должна подчеркивать ее достижения – не в последнюю очередь потому, что исследования национализма сделались популярнее благодаря провокационным и вдохновляющим рассуждениям Геллнера, Андерсона и, в меньшей степени, Хобсбаума. В этом отношении каждый ученый, занимающийся исследованиями национализма сегодня, остается в долгу перед ними, и даже те, кто отвернулся от модернистских теорий, не могут не продолжить их интеллектуальное наследие тем или иным образом. Дороги назад к исследованиям национализма до 1983 г. нет, и даже самые яростные противники модернистов, вероятно, согласятся, что это к лучшему.

Данная книга не является исключением, поскольку опирается на важные достижения теоретиков модернизма. Она принимает их убеждение, что нации могут быть правильно поняты только с конструктивистской точки зрения, отвечая при этом на вопрос, при каких политических и культурных условиях стало возможным их зарождение и создание. Таким образом, и данное исследование идет по стопам модернистов, когда речь заходит об определении наций: применение уже упомянутых «объективных» критериев действительно полезно только в националистических целях. Кроме того, в нем поднимается вопрос о социальных функциях национализма, столь настойчиво задаваемый Эрнестом Геллнером, и выявляются фундаментальные противоречия, ограничивающие его использование в качестве формы социального и политического руководства. Наконец, данное исследование рассматривает работы Андерсона и Геллнера как прекрасное доказательство того, что можно писать стилистически элегантные теоретические трактаты, вникая в то же время в суть предмета; это не последнее из их достижений.

Тем не менее я считаю, что, помимо литературного стиля, большинство из этих достижений не были должным образом использованы самими ведущими модернистами. Основная причина – недостаток теоретической точности, отчасти из-за склонности к риторическим эффектам. Ярким примером этого может служить броское слово Андерсона «воображаемое сообщество». В названии книги Андерсона этот термин представлен как специфическая характеристика наций, и с тех пор он в подавляющем большинстве случаев используется в том же ключе. Однако на первых же страницах Андерсон признает некоторую двусмысленность данной фразы: «На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом к лицу (а может быть, даже и они), – воображаемые»[30]. Действительно, если он хочет вести подлинно конструктивное рассуждение – а он явно делает это в последующих главах книги, – то все формы сообществ он должен понимать как «воображаемые». Чтобы построить скопление хижин, поселить в них несколько десятков людей и животных и возделывать окружающие земли, тоже требуется воображение, и даже требуется своего рода идеология для создания и поддержания «деревенского» сообщества как такового. Поэтому Андерсон прав, добавляя, что сообщества следует различать «по тому стилю, в котором они воображаются». Одним из ориентиров для этого, безусловно, является контакт лицом к лицу, поскольку без него сообщества требуют более высокой степени абстракции. Однако это лишь один критерий из многих, как показывает собственное определение Андерсона: по его мнению, нации отличает представление о них как о сообществах «суверенных и равноправных». Это верное определение, хотя, возможно, и недостаточно конкретное. Граждане крупных городов-государств в греческой античности или евреи библейского царства Израиль могли быть отнесены к той же категории, хотя Андерсон не захотел бы их туда включать.

Если не считать этих недостатков, подход Андерсона к национализму является более основательным и целостным, чем у Геллнера и Хобсбаума. Теория Геллнера, как бы остроумно она ни выглядела на первый взгляд, при ближайшем рассмотрении оказывается не слишком последовательной смесью функционалистской причинности, марксистской критики идеологии, конструктивистской риторики и социологии романтизма. Хобсбаум же не имеет собственной проработанной теории, что делает излишним рассмотрение его работ на данном этапе.

Непоследовательность теории Геллнера может быть связана с тем, что его книга 1983 г. является результатом двадцатилетних исследований, сопровождавшихся несколькими более мелкими публикациями. Проблемы начинаются с претензии книги «объяснить, почему национализм зародился и стал распространенным явлением»[31]. Здесь можно было бы ожидать исторического объяснения причин, приведших к формированию и распространению национализма. Однако Геллнер этого не делает. Его главный аргумент – функционалистский национализм полезен или даже необходим для индустриальных обществ, но бесполезен для аграрных. Но каким бы убедительным ни был его аргумент, он не может объяснить, почему же именно возник национализм. Функции не так уж много могут сказать о причинах: дождь не идет, потому что растениям нужна вода.

Вторая проблема у Геллнера с функционализмом возникает, когда он обращается к идеологическим ловушкам национализма. Здесь он похож на марксиста, рассуждающего о религии[32]. Все, что подразумевает националистическая идеология, как уже говорилось выше, в глазах Геллнера совершенно неправильно: «претендуя на защиту народной культуры, она фактически создает высокую культуру. Претендуя на защиту старого “народного” общества, она создает на деле новое анонимное массовое общество… Он поклоняется исторической преемственности и выступает в ее защиту, но история человечества обязана ему откровенным и ни с чем не сравнимым расколом»[33]. Все это приводит его к выводу, что националистические доктрины «вряд ли достойны того, чтобы их анализировать». А марксистские рассуждения о религии свелись к тому, что она является социальным заболеванием, подходящим только для правящих классов. Геллнер, однако, утверждает, что национализм весьма функционален для общества в целом. Если это так, то как идеология, страдающая от полного отрицания реальности, может быть полезной в такой сложной системе, как современное общество? На этот вопрос теории Геллнера сказать нечего.

2.3. Ложные сообщества «ложных» конструктивистов

Геллнер демонстрирует впечатляющую виртуозность образной речи, поэтому его считают самым конструктивистским из модернистов. Национализм, согласно лишь одному его примеру, относится к обществу, в котором человек «живет в закрытых, особым образом устроенных вместилищах, вроде гигантских аквариумов или кислородных камер»[34]. Если так выглядит индустриализм, то с какой конструкцией можно сравнить аграрное общество? По мнению Геллнера, оно ничем не напоминает «природную среду». Выражаясь метафорически, Геллнер, вероятно, просто привел довольно двусмысленную ассоциацию. Однако внимательный взгляд на всю книгу приводит к противоположному выводу. Когда речь заходит о противопоставлении аграрного и индустриального обществ, Геллнер систематически рассуждает в терминах естественного и искусственного мира. Древний человек жил в «общинах» – «подлинных», «сельских» и «опирающихся на народные культуры, которые воспроизводились на местах – и в каждом случае по-своему – самими этими микрогруппами». Современный человек, напротив, был вынужден жить в обществе «анонимном, безличном» и связанном с