Истоки национализма - Каспар Хирши

Такой дуализм противоречит конструктивистскому подходу; он принадлежит социологическому мышлению конца XIX в., вдохновленному глубоко романтическим духом. Образцом для Геллнера здесь служит Фердинанд Тённис (1855–1936), немецкий социолог, чья главная работа Gemeinschaft und Gesellschaft («Общность и общество») появилась в 1887 г. За десять лет до этого Германия пережила первую экономическую депрессию современной эпохи, что породило широкий интеллектуальный пессимизм. В книге Тённиса была представлена привлекательная теория современного отчуждения, которая предлагала консервативный ответ Марксу. Основная идея заключалась в том, что в ходе становления современного мира эпоха «общества» сменилась эпохой «общности» и что для человека этот переход означал «уход на чужбину»[36]. На этой почве в книге с романтической ностальгией был сделан долгий взгляд назад, на предполагаемую естественность досовременного мира. Именно здесь зарождается геллнеровская образность. Тённис писал: «Общность означает подлинную, продолжительную совместную жизнь, в то время как общество – это преходящая и поверхностная вещь. Таким образом, понятие Gemeinschaft следует понимать как самостоятельный живой организм, в то время как Gesellschaft – это механический агрегат и артефакт»[37]. Единственное, но решающее различие между видением этих двух исследователей заключается в том, что Тённис неявно связывал нацию с Gemeinschaft (общностью), в то время как Геллнер прямо приписывал ее Gesellschaft (обществу).

Благодаря Геллнеру дуализм Тённиса в отношении общности и общества стал более понятным, до того отвергнутый как эпистемологически несостоятельный и идеологически неудобный, он переживает возрождение в исследованиях национализма – теперь уже в конструктивистском обличье. Вскоре после этого Энтони Д. Смит, бывший студент, а затем критик Геллнера и один из самых влиятельных ученых в области изучения национализма за последние десятилетия, прямо ссылался на модель Тённиса[38], как и ученик самого Смита Оливер Циммер[39]. На том же эссенциалистском основании Смит заявил, что «наше исследование происхождения наций не продвинется далее, пока не разрешится фундаментальный вопрос о том, следует ли рассматривать нацию как некий конструкт или как реальный исторический процесс»[40]. Таким образом, миссионерский пыл Геллнера, стремившегося разоблачить ложь национализма и глупость националистов, привел к распространившейся широко и длившейся очень долго теоретической путанице, которая затронула даже критиков Геллнера.

Так, если конструктивизм многих модернистов непоследователен или даже сводится к замаскированному эссенциалистскому рассуждению, то что же тогда делает глубокую конструктивистскую теорию национализма более перспективной? Это предположение о том, что все формы человеческой реальности и социальной организации созданы, т. е. являются следствием верований и социальных практик, и ни одна из них не может быть объяснена просто стабильной человеческой природой или естественным образом жизни. При этом конструктивизм не настаивает на том, что биология человека не имеет никакого значения; напротив, он относится к этому вопросу весьма серьезно, предполагая, что люди биологически способны существовать в огромном разнообразии социальных условий и культурных реалий. Жизнь в пещерах не больше соответствует человеческой природе, чем обитание в небоскребах. Конструктивизм также не ведет к философии «все идет своим чередом»: то, как формируется та или иная реальность, напрямую зависит от социальной организации и символических представлений, таких как значения, которые формирует определенный язык. Конструктивизм, таким образом, предлагает особенно подходящую для исторических исследований методологию, поскольку в его основе лежит попытка объяснения явлений исходя из их прошлого – а не из нашего.

Главный вопрос конструктивистского подхода к нации – кантовский: каковы условия возможности национализма? Отвечая на него, вряд ли можно оставить без внимания, как это предлагают модернисты, националистический язык. Если мы всерьез воспринимаем фразу Геллнера о том, что «именно национализм порождает нации», то нам необходимо знать, как националисты думали и говорили[41]. В этой книге язык национализма описывается как специфическая, хотя и гибкая цепь рассуждений, представляющая собой привычную речевую практику, с характерным набором лейтмотивов и риторических шаблонов. Рассмотрение национализма как систему языка также поможет заменить «механистический» подход модернистских теорий более динамичной и гибкой моделью: вместо того чтобы предполагать, что национализм повсеместно был вызван схожей механикой, мы можем сосредоточиться на исторических условиях его первоначального создания, а затем проанализировать его распространение и преображение в обществах, которые приняли его при различных обстоятельствах.

Еще два идейных противоречия модернистских теорий вытекают из характеристики национализма как культурного феномена, подобного религии, и из его определения как политического принципа, требующего национального государства для каждой нации. Ни одно из этих описаний не является для нас полезным. Первое рискует оказаться широким до потери собственного значения, а второе – редукционистским до чрезмерной упрощенности. Тем не менее, по крайней мере для модернистов, аргумент о том, что фактической целью национализма является создание национального государства, стал почти непререкаемой догмой. Это тем более удивительно, если помнить, что многие ведущие модернисты жили (или до сих пор живут) и преподают в Великобритании, где отношения между национализмами – британским, английским, шотландским, валлийским и ирландским – и государством, очевидно, обстоят гораздо сложнее.

Даже в наше время национальное государство – это лишь одна из нескольких возможных политических систем, в которых националисты могут реализовать свои притязания на национальную свободу и самоопределение. В досовременную эпоху националисты мечтать не могли о национальных государствах. Однако это не единственный аргумент в пользу отказа от любого редукционистского политического определения. Национализм в равной степени связан с такими символическими ценностями, как честь и чистота, а также с политическим самоопределением, и было бы полезно проанализировать различные его аспекты во взаимосвязи.

Помимо псевдоконструктивизма и политического редукционизма, последней теоретической проблемой теорий Андерсона и Геллнера является их преимущественно макросоциологический подход. Их объяснение возникновения и функций национализма направлено на все общество в целом, что не позволяет им заметить, как национализм может приобретать различные формы и функции в зависимости от различных социальных классов, сословий или профессий, и действительно может долгое время оставаться социологическим микрофеноменом, не обязательно оказываясь в результате политически слабым. Следовательно, сторонник макросоциологической теории не может понять, что каждая нация, едва она создается, представляет собой спорную территорию с противоборствующими группами, стремящимися навязать свое понимание ее «истинной природы». Любой более пристальный взгляд на эту «внутреннюю» конкуренцию за контроль над рассуждениями о национальном вопросе показывает, что национализм также является социальной силой и вдобавок расшатывает лелеемую идею о поддающихся определению национальных идентичностях.

2.4. Близорукость модернистского подхода и «изобретение традиции»

Описав теоретические недостатки модернистских теорий, я хотел бы обратиться к недостаткам историческим. Здесь можно различить концептуальные проблемы и простые ошибки. Начнем с первых. Взгляд Геллнера и Андерсона на современное общество с высоты птичьего полета влечет за