Истоки национализма - Каспар Хирши

corpore Germaniae nostrae separate vivunt), порабощенные и облагаемые налогами иностранных правителей; чтобы положить конец этому «позору нашей нации» (pudeat nationi nostrae), Цельтис призывал «немецких мужчин» (viri Germani) «соединить сплошь разорванные границы» Германии[45].

Еще один исторический промах, на этот раз Геллнера, – утверждение, что подданные в досовременных обществах требовали, чтобы их правители были «менее коррумпированными и алчными, или более справедливыми и милосердными», чем их предшественники, тогда как в современных обществах они хотели, чтобы они были их собственной национальности[46]. Это широко распространенное клише, во многом упрощенное и неверное в отношении отсутствия досовременных требований к правителям принадлежать к той же нации, что и управляемые. Модернисты даже не рассматривали политические системы, в которых такие требования могли быть успешно выдвинуты. Если законы престолонаследия в наследственных монархиях обычно не позволяли выбирать наследника престола на основе националистических критериев, то республиканская концепция самоуправления автоматически требовала одинаковой национальной принадлежности правителей и граждан – если республика определялась как нация. Более четко, однако, этот вопрос должен был обсуждаться в политических единицах третьего типа: выборных монархиях. В XV в. эксперты-юристы Священной Римской империи уже спорили о том, должен ли кандидат на престол быть немцем, а в начале XVI в. к ним присоединились князья и историки, поскольку в 1519 г. предстояли новые выборы. Дебаты достигли, как мы увидим в главе 8, такого общественного размаха, что даже заставили ведущих кандидатов, например королей Франции и Испании, притворяться настоящими немцами, основываясь на таких критериях, как происхождение, обычаи и язык. Наконец, в случае с Карлом Габсбургом, королем Испании, князья-выборщики не только выбрали официального кандидата, который заплатил больше всех, но и считался самым немецким.

Наконец, Геллнер совершает историческую ошибку, рассматривая индустриализм как предпосылку развития национализма (в его понимании). В Европе, Америке, Африке и Азии есть множество национальных государств, которые были основаны до того, как их общества стали индустриальными, не говоря уже о националистических движениях, которые часто предшествовали их основанию на десятилетия. Слепой взгляд Геллнера на историю тем более очевиден, что одним из главных аргументов его теории служит его тезис об индустриализме.

3. Основание новой теории национализма

Преимущества определенной территориальности, политически объединяющее влияние церковного единства, вклад двух гениев, Беды и Альфреда, стабилизация интеллектуального и языкового мира посредством процветающей народной литературы, рост экономики и эффективной профессиональной королевской бюрократии – все это способствует обоснованному утвердительному ответу на вопрос «была ли Англия национальным государством в 1066 г.?».

Адриан Гастингс («The Construction of Nationhood» / «Конструирование нации», 1997)

Некоторые из психологических составляющих национализма и фундаментальных поведенческих качеств, такие как общая территория, солидарность, основанная на родстве (реальном или воображаемом), и враждебность по отношению к чужакам, можно обнаружить у людей на каждом этапе исторического развития, а также у многих нечеловеческих существ, таких как волки и шимпанзе.

Авиэль Рошвальд («The Endurance of Nationalism» / «Устойчивость национализма», 2006)

Специалистам по более ранним периодам истории оказалось гораздо проще критиковать модернистов за их историческую близорукость, чем предлагать им равнозначные альтернативные версии. Они так же едины в своем неприятии модернистских теорий, как и расходятся во взглядах на исторические начала национализма. Одни, как Адриан Гастингс, объявляют раннесредневековую Англию первым национальным государством[47]; другие видят причину всего в Библии и считают древних евреев отцами национализма[48]; одни говорят только о досовременном «этническом» вступлении, предваряющем современную нацию[49]; другие предпочитают говорить о досовременном патриотизме, переходящем в современный национализм[50]; некоторые, включая автора этих строк, связывают первые формы национализма с гуманизмом эпохи Возрождения[51], а другие рассматривают его как антропологическую константу, во многом похожую на поведение животных[52].

Таким образом, у многих современных антимодернистов на самом деле больше общего с отдельными модернистами, чем с другими антимодернистами. Тем не менее – и это делает ситуацию еще хуже – их оппоненты-модернисты склонны объединять их в «примордиалистов»[53], что отражает общую путаницу в отношении конструктивизма, поскольку подразумевает, что аргументы в пользу досовременных видов формирования нации несовместимы с конструктивистским подходом. Таким образом, продолжающееся доминирование модернистов в исследованиях национализма во многом обусловлено хронической слабостью, проявляемой антимодернистами.

Кроме того, критика модернистского взгляда на национализм ограничена еще одной распространенной схемой. Многие антимодернисты ограничиваются доказательством более раннего происхождения наций и национализма, не пытаясь объяснить, почему и как возникли сами нации. В результате им нелегко разработать альтернативную теорию, которая могла бы сравниться с модернистским подходом в силе объяснения.

Учитывая эту ситуацию, требования к эффективной контрмодели модернистского подхода можно сформулировать следующим образом: 1) набор определений, который дистанцируется от модернистской фиксации на государственной политике и применим к разным временам и местам, при этом четко определяющий отличия нации от других сообществ; 2) последовательное доказательство исторических условий, в которых национализм возник и распространился; 3) обширные исторические свидетельства из разных времен и мест, взятые из современных источников; 4) точное сравнение досовременных и современных форм национализма, подчеркивающее как преемственность, так и разрывы в ходе развития и объясняющее большую силу и масштаб национализма в нынешнюю эпоху; 5) набор методологических инструментов, позволяющих связать национализм с его носителями, их интересами и мотивами.

3.1. Как описать нацию?

Отправная точка моей теории находится чуть в стороне от привычного взгляда на нации и национализм. Чтобы определить нацию как особое сообщество, поколения ученых пытались сформулировать принцип внутреннего устройства. В этом отношении модернисты находятся в одной лодке с теми, кого они критикуют за использование «объективных» критериев, таких как язык, обычаи и т. д. Однако результаты всех этих определений никогда не были достаточно конкретными. Всюду, где шел процесс развития цивилизации, возникали сложные сообщества, которые верили в общую культуру, происхождение и территории и претендовали на самоопределение. Все они неизбежно ограничены, и многие склонны считать эти политические и культурные ограничения идентичными, поскольку носители либо не различают их, как многие племенные сообщества, либо обосновывают политическую власть культурными аргументами, как это делали многие империи, восхваляя себя за то, что «облагодетельствовали» завоеванных своей цивилизацией.

Вместо этого перспективнее отделить нацию от других сообществ, сформулировав внешний принцип устройства, который представляет собой модель того, какой нация создает мир за пределами своих границ. Такое определение может опираться на сравнение нации с другими абстрактными сообществами схожего размера и масштаба. Для этой цели я выберу империи, кодифицированные религии и племенные сообщества. Однако во избежание недоразумений я должен подчеркнуть, что мои разграничения не направлены на раскрытие «сущности» наций и