Истоки национализма - Каспар Хирши

и мое предложение различать абстрактные сообщества по внешним принципам устройства также может оказаться полезным для оценки, например, того, в каких отношениях современная культура Соединенных Штатов может быть описана как националистическая, а в каких – как империалистическая.

3.5. Определения

На этом этапе мы можем попытаться дать первичное определение нациям и национализму. Нацию можно понимать как абстрактное сообщество, образованное многополярными и равноправными отношениями с другими сообществами такой же категории (т. е. с другими нациями), от которых она отделяет себя, претендуя на особые качества, собственную территорию, политическую и культурную независимость и исключительную честь. Таким образом, нации являются продуктами и производителями культуры борьбы и участвуют в бесконечных состязаниях за материальные и символические ценности – от войн до спортивных соревнований, от изобразительного искусства до валового внутреннего продукта, даже в получении Нобелевской премии или короны королевы красоты. В центре этого соперничества стоит идея национальной чести и национального позора, и все члены общества вносят свою лепту или несут часть этой «ноши» – личным статусом, заслугами и своими действиями. «Баланс» национальной чести/позора работает на весьма абстрактном уровне, поскольку сама нация – это абстрактное сообщество, большинство членов которого никогда не видели и не знают друг друга.

Национализм можно определить как дискурс, создающий и предваряющий нацию как автономную ценность, причем «автономная» означает не подчиняющаяся (но и не обязательно превосходящая) какому-либо другому сообществу. Критерием автономии я предлагаю заменить другой критерий, основной во многих определениях национализма последних десятилетий, восходящий, по крайней мере, к эссе Хейса «Что такое национализм?» 1926 г.[64] Это идея о том, что национализм – это доктрина, находящаяся на верхушке «иерархии лояльностей», которая регулирует мышление и поведение каждого человека.

Хочу отдельно оговориться по поводу двух моментов. Первый – общий. Я не думаю, что концепция личной «иерархии лояльности» имеет большую аналитическую ценность, поскольку она подразумевает слишком стабильную основу человеческого поведения. Люди склонны очень скоро сменять свои ценности и привязанности в соответствии с меняющимся окружением и обстоятельствами и, вместо того чтобы следовать установленному списку приоритетов, снова и снова обсуждают и договариваются о них с семьей, друзьями, коллегами, соотечественниками и единоверцами.

Моя вторая оговорка более конкретна и касается вопроса о том, почему национализм должен подавлять другие виды склонности и приверженности чему-либо, чтобы оставаться сильным. Большинство ученых, использующих этот аргумент, не уточняют, претендует ли национализм только на превосходство над религией, классом или другими коллективными лояльностями, или он действительно принуждает к этому. Само утверждение несомненно, и его можно легко проследить, как я покажу в следующей главе, на примере римского патриотизма. Однако я считаю, что нельзя точно описать историю национализма, превратив националистические притязания просто в категорию анализа; напротив, я бы утверждал, что национализм стал таким мощным и распространенным, потому что он легко сосуществовал или даже сливался с другими лояльностями и доктринами, используя их символические ресурсы и не всегда обесценивая их. Ирландцам XIX и XX вв. не нужно было перестать быть верующими католиками, чтобы стать националистами, то же самое относится и к британским протестантам предыдущих веков. Немецким и швейцарским протестантам конца XIX в., обвинявшим своих соотечественников-католиков в «ультрамонтанстве» (верности папе римскому), также не нужно было уточнять, предпочитают ли они сами национализм протестантизму; они скорее утверждали, что конфликта лояльностей не существует, и тем самым показывали, что националистические и конфессиональные вопросы были неразрывно размыты в «Войне культур» (Kulturkampf).

Именно поэтому я использую слово «автономия». Согласно этому термину, национализму не нужно уточнять свое положение по отношению к другим лояльностям и доктринам, пока его распространение его претензий не сдерживаются ими. Эти претензии также не следует считать «доктриной», поскольку они не зафиксированы в авторитетных священных текстах и поэтому гораздо более податливы и адаптируемы, чем догмы кодифицированных религий. Действительно, все рассуждение об иерархии лояльностей могло быть выведено из более исчерпывающего (недо-)понимания, также начатого Хейсом[65], что национализм должен рассматриваться как культурный эквивалент и светский суррогат кодифицированной религии.

Прежде чем мы покончим с сухой теорией, я должен ввести третий термин – «национальный дискурс», который включает в себя все формы высказывания о нациях, которые не подпадают под мое определение национализма – от, скажем, антинационализма Эразма до моих собственных исследований национализма. Причина, по которой важно рассматривать и эти альтернативные формы, заключается в том, что они также могут принимать участие в создании наций. Например, антинационалистический политический пропагандист не обязательно в меньшей степени участвует в формировании национальных сообществ, чем националистический. С этой точки зрения представляется уместным называть эти различные высказывания «национальными дискурсами», а национализм рассматривать как особую форму национального дискурса, который, как уже говорилось, описывает нацию как автономную, самостоятельную ценность.

В следующих главах я расскажу о том, как в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени происходил переход от терпящего хронические неудачи империализма к медленно преобладающему национализму. При этом я уделю особое внимание социальному положению и роли тех, кто готовил и в значительной степени управлял этим преобразованием: ученых, получивших юридическое и историческое образование. Хотя в ретроспективе они выступали в роли проводников неизбежных перемен, делали они это в основном неосознанно, согласно собственной программе, руководствуясь профессиональными амбициями и социальными ограничениями. Таким образом, для понимания процесса формирования наций в Европе необходимо подчеркнуть их особое место и функции в обществе заката Средних веков и начала Нового времени.

4. Убивать и умирать за любовь: общее отечество

Кажется, отчизна столь дорога всем людям, что законодатели повсюду высшей мерой наказания за величайшие преступления положили изгнание. И не только законодатели, но и полководцы, ободряющие войско, держатся того же мнения: ведь в сражениях самый великий призыв для стоящих в строю – призыв идти в бой за отчизну. И никто, услышав его, не захочет оказаться недостойным, ибо и в робкого вселяет мужество слово «родина»[66].

Лукиан («An Encomium of Fatherland» / «Похвала Родине», ок. 160)

Вижу, вы не знаете, как сладка любовь к отечеству: если то необходимо для защиты или расширения его границ, то не кажется ни тягостным и трудным, ни преступным вонзить топор в голову отца, растоптать своих братьев или мечом извлечь нерожденное дитя из чрева жены.

Колуччо Салютати (письмо к Андреа ди сер Конте, 1366)

Про то, что «все дороги ведут в Рим», в Античности никто даже не слышал, и ни в коем случае подобная фраза не имела бы отношения к римской дорожной сети. «Тысяча дорог вечно ведут людей в Рим»