Истоки национализма - Каспар Хирши

В целом в понятии патриотической любви не было эротики, напротив, речь шла о самоконтроле и самоограничении. Любовь к родине должна была быть практикой аскезы, на что указывают и труды Цицерона. Его концепция любви к родине (amor patriae) сопровождается двумя добродетелями, подчеркивающими ее альтруистический характер, – преданностью (pietas) и благожелательностью (caritas)[85]; следовательно, патриотическая любовь должна выражаться в актах служения (officium) и заботы (cultus)[86]. Эта же лексика была использована позднее, как мы увидим далее, для перечня христианских добродетелей и призыва верующих заменить личные интересы религиозными убеждениями.

Идеальный гражданин Цицерона выступал против всех видов похоти и удовольствий. В труде De officiis («Об обязанностях») он утверждал, что соединить «наслаждение с нравственной красотой» равносильно тому, чтобы связать «скотину с человеком»[87]. Эти образы были навеяны стоической философией и являлись частью острой полемики против доктрины эпикурейства, которая предписывала вести спокойную жизнь в скромных удовольствиях, избегая участия в политике. Для Цицерона такая приватизация жизни была близка к измене родине (patria), и его портрет Катилины, приведенный выше, действительно был схож с карикатурой на вырождающегося эпикурейца, который пал жертвой собственных желаний и в конечном итоге пытался поработить родину в угоду своим аппетитам.

Понимание патриотической любви как сознательного самоотречения имело решающее значение в двух отношениях: это отличало патриотичного человека с точки зрения морального превосходства, а также создавало ментальную установку, необходимую для самопожертвования. Категорический отказ от физических потребностей и удовольствий – по сути путь к развоплощению, от которого до самоубийства во имя общего блага остается лишь последний маленький шаг.

Итак, если Аристотель представляет патриотическую готовность умереть как акт благородного героизма, то Цицерон идет дальше. Он превращает патриотизм в политическую религию, заявляя в своем знаменитом Somnium Scipionis («Сновидении Сципиона»), завершающем его труд De re publica («О государстве»), что «всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы, назначено определенное место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство», а смерть освободит их из тюрьмы их собственного тела[88]. Так, легким движением руки Цицерон открывает перед суровым патриотом перспективу посмертной компенсации за упущенные удовольствия.

Изначально лишь на поле боя патриот выполнял свой долг по защите отечества (defensio patriae), если требовалось, до самой смерти (pro patria mori). Однако в связи с расширением территории и уменьшением военной угрозы в последние два века до нашей эры все большее значение приобретала политическая арена. Цицерон, гражданский человек, отказавшийся от военной карьеры в раннем возрасте, потратил много сил и риторики, чтобы поднять работу политика на один уровень со службой солдата. Как итог он дополнительно получил не самую желанную поддержку своей деятельности в виде постоянных политических потрясений в поздней Республике, которые сделали зал заседаний сената почти таким же опасным, как зона военных действий.

Помимо этих двух платформ для исполнения патриотического долга, существовала, однако, и третья, основанная на другой – восхвалении отечества (laus patriae); она распространялась через ораторское искусство и литературу, а ее идеальным исполнителем был ученый оратор, поэт, философ или историк. О величайших ученых людях Цицерон говорит, что они «сами государственными делами не ведали, я лично – так как они рассмотрели много вопросов и много писали о государстве – все же думаю, что они выполнили некое обязательство перед государством»[89]. Его политический соперник Саллюстий и более поздние римские историки не уставали подчеркивать, что те, кто запечатлел в людской памяти героические деяния прошлого, записав их, обеспечили совершение подобных подвигов и в будущем[90]. Таким образом, они представляли политических писателей как мастеров патриотических добродетелей, а политизированную литературу – как активный вклад в благополучие страны. Именно так еще во времена поздней Римской республики ученые смогли стать ключевыми игроками в деле управления государством.

4.3. Патриотические искажения политики

Патриотизм, созданный римлянами поздней Республики на основе греческой культуры, представлял собой сложную ткань из самых разных мотивов, направленных на мобилизацию и дисциплину всех частей, составляющих государство, для достижения практически любых целей. Мы не знаем точно, насколько хорошо это работало, но есть большое количество свидетельств того, что те, кто внедрял этот патриотизм, твердо верили в его немедленный эффект. Но есть еще больше доказательств того, что его долгосрочные последствия превзошли все их ожидания.

Однако и тогда, и позже сила патриотической риторики проявлялась в массовых искажениях. Во-первых, лейтмотивом патриотической лексики была (и остается) защита, основанная на долге свободного человека защищать свой дом и свою семью. Патриот изображается как защитник женщин и детей, защитник бедных и слабых, поборник справедливости. Тот факт, что патриотическая лексика не пропагандирует агрессию и экспансию, в значительной степени способствовал формированию положительного образа патриотизма вплоть до сегодняшнего дня, что привело к тому, что даже самые явные националисты говорят о себе только как о патриотах.

Однако широко распространенное мнение о том, что патриотизм – это добрый аналог злого национализма, стоит на весьма зыбкой почве. Большинство сторонников патриотизма закрывают глаза на то, что патриотический язык, благодаря своему затуманивающему эффекту, на протяжении всей истории помогал пропаганде политической экспансии и агрессии. Изображая из себя патриотов-защитников, римляне завоевали все Средиземноморье и большую часть Западной Европы, а самый недавний пример – вторжение американцев и британцев в Ирак.

Действительно, патриотическая риторика является прекрасным дополнением к империалистической политике, поскольку зачастую прикрывает ее юридическую и моральную сомнительность. Согласно этой логике, агрессия собственной страны выглядит как самооборона, а чужая самооборона – как агрессия, и поэтому патриот всегда прав. Такие искажения могут быть полезны для мотивации и дисциплинирования граждан и подданных в политических и военных целях, но они также и вредны, поскольку затуманивают восприятие и оценку себя и других, что, как правило, становится шагом на пути к политической катастрофе.

Второе и еще более распространенное искажение, порождаемое патриотической риторикой, – это представление политической власти как службы, а власть предержащих – как слуг. Чтобы считаться патриотом, правитель или чиновник должен представать человеком, который никогда не стремился к власти и влиянию ради личного продвижения, а только ради общего блага; исполнение своих обязанностей должно выглядеть как жертва ради своего народа. Причина этого ограничения кроется в полном отрицании того, что борьба за личные власть и влияние может быть морально приемлемой мотивацией для политической деятельности; следствием этого является то, что политика воспринимается как глубоко противоречивая область, за которую борются силы добра и зла: эгоистичные честолюбцы, подобные Катилине, и бескорыстные скромники,