Истоки национализма - Каспар Хирши

как Aeneid («Энеида») Вергилия[100], или знаменитое стихотворение Горация: «Но за друзей и за отчизну смерти навстречу пойдет без страха» (dulce et decorum est pro patria mori)[101]; однако они почти никогда не ссылались на политическую организацию, в рамках которой существовали. В целом классический патриотизм в раннем Средневековье быстро устарел в связи с глубокими изменениями политических структура, с которыми он не мог примириться.

Как же тогда патриотизм смог выдержать «политическую засуху» на протяжении семи веков? Неужели он просто исчез с поверхности, чтобы вновь расцвести при благоприятных условиях? Не совсем так. Язык общего отечества, первоначально приписываемый столице – Риму, – сохранился риторически почти без изменений, но семантически полностью был преобразован. Новая patria communis, общая родина, возникшая в результате этой трансформации, была явно противопоставлена старой, и это в то время, когда Западная Римская империя еще существовала.

«Разве имеет существенное значение то, – риторически вопрошал отец церкви Августин (354–430), – под чьею властью живет человек, который должен умереть, если только повелевающие не принуждают его к бесчестью и несправедливости?» И чтобы полностью отменить древнюю патриотическую культуру, Августин утверждал, что гражданами Рима «так любима была отчизна земная <..> ради славы человеческой», и даже если они убивали собственных сыновей, чтобы спасти и поклониться ей, они оставались «приверженцами этого мира», имея в виду неправильное, плотское отечество[102]. Истинным было patria aeterna (отечество Божье), небесный Иерусалим, граждане которого были враждебны ко всем людям, поглощенным земными делами. В пятой книге своего чрезвычайно влиятельного труда De Civitate Dei («О Граде Божием»), написанного в начале V в. до н. э., Августин перевернул политическое значение patria communis, восстановив его на небесах. Таким образом, «сообщество блаженных и святых было», как точно выразился Эрнст Канторович в своей классической работе The King's Two Bodies («Два тела короля»), «той гражданской общиной небесной patria, к которой стремилась присоединиться христианская душа»[103].

Отмечая свое презрение к земному изгнанию, Августин подчеркивал, что небесное отечество не заставляет никого приносить жертв по римскому подобию, поскольку именно «отпущение грехов [привлекает] граждан к вечному отечеству»[104]. Однако в этом вопросе его влияние распространения не получило, и средневековая политическая теология пошла по другому пути, которая после нескольких судьбоносных поворотов привела к обновленному подходу к классическому патриотизму, хотя и в значительно отличных условиях. Решающие шаги были предприняты начиная с XII в., в течение длительного и часто критического периода усиления западных монархий. Во-первых, термин patria вновь приобрел отчетливое политическое значение, обозначая всю территорию, которой обладал монарх – или, по крайней мере, претендовал на обладание ею – по праву первородства. Ранний пример такого развития событий можно найти в Historia Regum Britanniae («История бриттов») Гольфрида Монмутского, написанной около 1136 г., где страна становится patria при правлении короля Артура, который определен как «единодержавный властитель всего острова»[105]. Аналогичные описания королевств Франции и Сицилии последовали за этим.

Было и другое, гораздо более масштабное, развитие понятий патриотизма и государственности. Оно началось значительно раньше и было актуально с VII и VIII вв. Связано это было как с быстрым распространением ислама, который достиг Испании, так и с одновременными усилиями Римской церкви по христианизации Северной Европы. Папа Николай I, занимавший свой пост с 858 по 867 г., постановил, что любой солдат, павший при защите веры против язычников, погиб за вечное отечество и будет принят как его гражданин на небесах[106]. Эта идея перекликалась с благочестивым обещанием классического патриотизма, данным в Dream of Scipio («Сновидении Сципиона») Цицерона, и отменяла четкое разделение христианского и римского отечества, предложенное Августином. В полной мере его потенциал был использован только в период крестовых походов, начиная со второй половины XI в., хотя и с существенными изменениями. Если patria по-прежнему обозначала небесное царство, в которое крестоносцы стремились попасть через свое мученичество, то отпущение грехов теперь предлагалось за «защиту» территории земной, хотя и священной – Святой земли. Таким образом, призвание крестоносца на земле напоминало классический воинский долг (defensio patriae), а его мотивация и награда оставались в духовной сфере. С этого момента оставалось сделать лишь небольшой шаг, чтобы небесное отечество снова спустилось на землю, причем сразу в нескольких вариантах.

4.6. Новые Израили, Новые Римы…

Недостающее звено было обеспечено в тылу крестовых походов, когда Римский престол принялся собирать налоги «для защиты Святой земли» (pro defensione Terrae Sanctae). В XIII в. было спровоцировано множество крестовых походов, которые происходили за тысячи миль от Иерусалима и велись по вполне мирским причинам. С этого момента оставался лишь небольшой шаг до сбора налогов светскими властями «для защиты королевства» (pro defensione regni). Если королевство уже было провозглашено в качестве patria, как это было в Англии, Франции и Сицилии, уплата налогов королю вскоре становилась актом патриотической защиты. Американский тогда еще вице-президент Джо Байден, вероятно, не знал, на сколь древнюю традицию он опирается, когда во время предвыборной кампании Барака Обамы в 2008 г. оправдывал повышение налогов для богатых, заявив, к великому ужасу «фискально-консервативных» республиканцев, что настало «время быть патриотом».

Каким бы обыденным ни казался этот «денежный патриотизм», он, по крайней мере в Средние века, был наделен сакральным смыслом, неведомым в классической Античности. Во Франции, где налоги (pro defensione patriae) взимались уже в середине XIII в., также предпринимались попытки перенести весь религиозный вес Святой земли на французское королевство. Оно представлялось как «королевство, благословленное Богом» (regnum benedictum a Deo), или просто как «Франция, священная для Господа» (Francia Deo sacra), и она была уподоблена мистическому телу Христа (и Церкви), будучи описана как corpus rei publicae mysticum. В то время как положение французского короля в своей patria соответствовало роли Бога в небесном отечестве, жители Франции оказались наречены новым избранным народом[107]. Эта сакрализация земного отечества оказалась полезной не только для введения новых налогов на мирян и духовенство в королевстве, но и для обещания солдатам вечной награды за патриотическое мученичество. После 1300 г. те, кто умирал за короля и его королевство, могли рассчитывать, по словам одного из проповедников, «быть увенчанными Богом как мученики», в то же время утверждалось, враги французов ведут войну против Царя Иисуса Христа, Святой земли католической доктрины[108].

Такая патриотическая пропаганда может показаться чересчур радикальной для современных ушей, но следует помнить, что создавалась она для политических систем, практически не обладавших институциональной властью. Ни французский король, ни другие европейские монархи Средневековья не имели в своем распоряжении политических аппаратов, чтобы утверждать свои требования административным путем. Поэтому одно дело