Истоки национализма - Каспар Хирши

В отличие от королевской патриотической пропаганды во Франции и других западных монархиях, смелая попытка Люпольда перенести римский патриотизм в позднесредневековую Германию осталась практически неуслышанной. Должно быть, впервые расхождение между политическим языком и политической культурой оказалось слишком большим. Однако полтора века спустя, когда императорский трон заняла окрепшая династия Габсбургов, обстоятельства оказались гораздо более благоприятными для того, чтобы смогла окрепнуть и немецкая патриотическая пропаганда.

После того как империя юридически превратилась в региональную державу, конкуренция между европейскими королевствами за «вселенское владычество» достигла невиданного ранее уровня интенсивности как в политическом, так и в идеологическом плане. Возросшая ранее конкуренция привела к смене патриотических речей. Эксперты-юристы, пишущие от имени какого-либо из враждующих королевств, не только восхваляли свое собственное отечество, но и обвиняли других в предвзятости в научных работах в пользу своей страны. Обычным способом этого было приукрашивать друг друга. В ответ на замечание Иоганна Тевтоника – nomen est omen («имя есть знак», т. е. имя говорит само за себя) – французский канонист, известный как Вильгельм из Монтлозена (ум. 1343), остроумно отмечал, что, отстаивая превосходство императора над королями, его немецкий коллега попросту оказал «услугу своему отечеству» (favor patriae), т. е. месту своей «плоти и крови»[125]. Бедному Иоганну Тевтонику и при жизни доводилось выслушивать подобные насмешки от современников. Так, знаменитый правовед Винцентий Испанский (ум. 1248), чье имя тоже звучало вполне патриотически, с риторическим изяществом попенял Тевтонику, что «германцы утратили империю по собственной глупости», дескать, ситуация у них в Испании была совершенно иной:

Но только испанцы своей доблестью обрели империю… Разве не испанцы правят во Франции, в Англии, в Германии и в Константинополе с благословения своей Пресвятой Госпожи Испании?.. Из того следует, что испанцам помогают их заслуги и достоинства. В отличие от германцев, испанцы не нуждаются в своде предписаний и обычаев[126].

Портрет «благородной Испании» (nobilis Yspania), составленный Винцентием Испанским, мог вызвать раздражение у его иностранных коллег, и не только потому, что он совмещал его с нелицеприятными комментариями об их собственных странах. На самом деле никакого испанского королевства в то время еще вовсе не существовало, и так было на протяжении большей части средневекового периода. При жизни Винцентия по территории Испанского полуострова было разбросано несколько королевств, самыми значительными из которых были Арагон, Кастилия и Леон, а также Португалия. Сам Хиспанус исполнял обязанности канцлера португальского короля Санчо II, прежде чем в 1229 г. был избран епископом Иданьи и Гуарды. Так почему же он занялся юридическими изысканиями во имя несуществующего политического образования и ради него даже схлестнулся с правововедами, поддерживающими другие страны? Должно быть, Винцентий Испанский следовал программе политического объединения, основанной на популярной модели раннесредневекового вестготского королевства (прекрасно описанной Исидором Севильским) и подкрепленной новыми военными успехами Арагона и Кастилии против мавров в Южной Испании. Воспоминаний о далеком прошлом и смутных надежд на настоящее, по-видимому, оказалось для него достаточно, чтобы в стихах сравнить Испанию с другими странами, не забыв упомянуть и о достижениях своей профессии:

Кто, о Испания, может исчислить славу твою? Богатая конями, едой и сверкающая золотом; стойкая, мудрая и завидная для всех; искусная в законах и стоящая на возвышенных столпах[127].

В этом патриотическом споре с другими странами Винцентий Испанский мог отчасти опираться на древний мотив patriae laus – обязанности гражданина восхвалять свое отечество. Однако понятие сравнения, столь характерное для подобного дискурса, имело аналог только в классических восхвалениях местного отечества (patria propria), если вообще имело. В тех панегириках природные и культурные свойства малой родины иногда оценивались в сравнении с другими регионами Римской империи, хотя и без какого-либо политического подтекста. Напротив, классическая концепция patria communis, к которой Винцентий Испанский и его коллеги-юристы в первую очередь обращались для обоснования своего патриотического дискурса, не допускала сравнений с иностранными политическими сообществами, просто потому, что касалась только Рима. Сравнительный элемент, который римский патриотизм все же содержал, относился к более мелким сообществам внутри общего отечества – семье, родному городу, провинции, – вбивая в головы граждан идею неоспоримой верноподданнической иерархии.

Таким образом, хотя патриотическая риторика и доказала свою универсальность на протяжении всего Средневековья, ее политическая пригодность по-прежнему ограничивалась как дисциплинированием и мобилизацией элит в собственной стране, так и навязыванием претензий на самоопределение иностранным государствам. Поскольку патриотизм был основан на модели Древнего Рима, то для растущей конкуренции между развивающимися государствами в политике позднего Средневековья пригоден он был крайне относительно. Чтобы адаптироваться к этой многополярной динамике, патриотический дискурс должен был слиться с дискурсом дополнительным, который использовал бы мобилизующую силу патриотизма для разжигания соперничества между европейскими державами. Такого дискурса не было ни в классической Античности, ни тем более в библейском Израиле. Его предстояло создать заново, и произошло это не столько путем изобретения, сколько путем бриколажа: извлечения существующих фрагментов из различных контекстов и объединения их в неизвестную ранее форму. В результате возникла первая форма национализма, и ее сложному становлению будет посвящена следующая глава.

5. Борьба за честь: становление наций в позднесредневековой Европе

Не будет ли целесообразно, из-за ревности к папству между народами, передавать папский престол от народа к народу? Тогда, вопреки воле сомневающихся, стало бы ясно, какая нация является лучшим кандидатом, если бы о них всех были написаны хроники.

Неизвестный автор (речи на Констанцском соборе, 1415)

Прощайте, все немцы, и не позволяйте, чтобы похвале нашей, нашей славе и нашей чести оказаться разрушенными словами и особенно оружием!

Генрих Бебель («Apologia contra Iustinianum» / «Апология против Юстиниана», 1509)

От Античности до позднего Средневековья слово «нация» (natio) обычно не имело позитивного политического или эмоционального значения. В отличие от того же понятия «родина» (patria), оно должно было претерпеть еще более глубокую и скорую трансформацию, чтобы стать основным термином и эпонимом национализма. Эта трансформация началась в начале XV в. и завершилась к его исходу.

«Нация» (natio) происходит от латинского nasci, что буквально означает «родиться». Римляне использовали это слово для обозначения места или провинции своего рождения в пределах Римской империи: можно было быть сицилийцем, македонцем или далматинцем «по рождению» (т. е. natione). Это выражение часто использовалось в кратких жизнеописаниях на надгробиях. Оно редко подразумевало принадлежность к одноименной общине, члены которой имели общую историю и склонности. В переменчивом обществе это скорее обозначало индивидуальное место происхождения, и в большинстве случаев оно не имело дальнейшего политического или культурного значения.

Однако в других контекстах