Истоки национализма - Каспар Хирши

между представителями и представляемыми natio Germanica на Соборе и поэтому описывал и тех и других в одинаковых терминах. То, что касалось немецких клириков на Соборе, теперь касалось всех немцев, и наоборот.

Культурная логика, позволившая объединить такие разрозненные сообщества, заключалась в понятии чести. Подобно «нациям» в университетах, нации на Констанцском соборе заявляли о себе как о корпорациях, претендующих на коллективную честь и достоинство каждого своего члена. Это понимание нашло отражение в официальной лексике, использовавшейся на Соборе. Английские делегаты защищали «прославленную» natio Anglicana, sive Britannica от французов в 1416 г., а папа Мартин V заключил конкордат с также «прославленной» natio Germanorun в 1418 г.[149] Тот же конкордат, предположительно к облегчению и удовольствию Венера, разрешил чрезвычайный прием кандидатов в кардиналы, и причиной данного решения стала «честь наций» (pro honore nacionum)[150].

На латынь слово «прославленный» или «знаменитый» переводится как inclitus. Древние и средневековые авторы уже использовали его, чтобы подчеркнуть исключительную честь полиса или сообщества, но они не могли представить себе, как можно приписать его к существительному «нация» (natio)[151]. Такое совмещение слов стало возможным только благодаря средневековому обозначению определенных корпораций как нации (nationes). А с новым пониманием наций (nationes) как представительных органов и последующим смешением наций главных (nationes principales) и частичных (particulares) в Констанце коллективная честь корпораций оказалась перенесена на абстрактное сообщество, преодолевшее барьеры средневекового общества орденов.

На Констанцском соборе стало очевидно, что недооценка наций как сообществ чести имеет оборотную сторону, недооценивать которую не стоит, ведь она еще больше усилила культуру конкуренции, в которой проходили переговоры о реформе Церкви. Если все значимые решения Собора были сопряжены с риском прославить или опозорить ту или иную нацию, то стало вовсе тяжело находить решения. Чтобы уменьшить нежелательные побочные эффекты борьбы за коллективную честь, анонимный автор из natio Germanica предложил ротацию папства от одной нации к другой. Он надеялся, что «ревность между нациями по поводу папства» уменьшится в рамках регулируемого соревнования, потому что «стало бы ясно, какая нация является лучшим кандидатом, если бы о них всех были написаны хроники»[152]. Направлять потенциально разрушительное соперничество путем введения ротации должностей и общественной оценки являлось сложным подходом и, кроме того, имело большое будущее в истории национализма. Однако в сильно политизированных условиях Констанца у такого подхода не было шансов на реализацию.

Эффект от борьбы совета со своими нациями был мгновенным и долговременным: язык национальных чести и позора быстро вышел на сцену светской политики и изменил писаную пропаганду европейских королей и императора. Теперь «нация» (natio) стала означать политическое, культурное и языковое сообщество, населяющее собственную территорию и разделяющее исключительную честь среди всех своих членов.

5.3. Новые грани национальной чести

Идея о том, что у нации есть честь, к которой причастны и которой дорожат все ее члены, стала одной из самых мощных идей нынешней эпохи. Миллионы людей жили ради нее и миллионы погибли за нее. Хотя после мировых войн XX в. она несколько утратила свою привлекательность, сегодня она все еще довольно близка многим людям – исключая большинство экспертов по национализму. Почему националисты так много говорят о чести и позоре и что они на самом деле под этим подразумевают? Этот вопрос редко задают и еще реже на него отвечают в самих исследованиях национализма.

Что касается теоретиков модернизма, то можно понять, почему они избегают этой темы. Поколения социологов и антропологов считали, что честь, по сути, принадлежит досовременным культурам, в то время как для современных культур она имеет незначительное или минимальное значение. Макс Вебер в своем авторитетном труде Economy and Society («Хозяйство и общество»), посмертно опубликованном в 1922 г., противопоставлял досовременное «сословное уложение» (ständische Lage) современному «классовому укладу» (Klassenlage), и если последний он рассматривал как «обусловленный чисто экономически», то первое, он считал, «определено позитивной или негативной социальной оценкой чести, которая связана с любыми общими для группы людей качествами»[153]. Более пятидесяти лет спустя Пьер Бурдьё в своем не менее фундаментальном труде Outline of a Theory of Practice («Эскиз теории практики»)утверждал, что «чувство чести имеет смысл и функцию только для человека, для которого существуют вещи, достойные защиты. Существо, лишенное сакрального, могло бы обойтись без чувства чести, поскольку в определенном смысле было бы неуязвимо»[154].

Отнесение чести к «порядкам» и «сакральному» соответствует взглядам более поздних исследований. Фрэнк Хендерсон Стюарт, например, говорит о «крахе чести» в современную эпоху[155]. Для него и для других концепция чести выглядит принципиально несовместимой с современным обществом; она нарушает социальные отношения, препятствует правовой системе, мешает экономической эффективности – в общем, она является иррациональным вторжением в рациональный мир. Некоторые историки считают только один кодекс чести соответствующим требованиям современного общества: идею индивидуализированной и интернализованной чести, которая якобы гарантирует определенную предсказуемость человеческого поведения в обществе, где люди часто взаимодействуют, не зная друг друга. Они описывают ее как детище романтиков XVIII и XIX вв., не имевших предков в старой Европе.

В данных обстоятельствах концепция национальной чести должна одинаково раздражать как домодернистских теоретиков чести, так и модернистских теоретиков национализма. Первые, вероятно, объяснят ее как дисфункциональный атавизм современности, в то время как вторые могут причислить ее к проявлениям «ложного сознания» националистической «идеологии», следуя утверждению Эрнеста Геллнера о том, что язык национализма вовсе не отражает его природу (см. главу 2.1)[156].

Оба подхода неудовлетворительны, поскольку не объясняют, почему идея «национальной чести» в течение последних двух столетий была столь привлекательна для людей разных сословий, образования и профессий, как для победителей, так и для проигравших в процессе модернизации. Нам необходимо переосмыслить историю чести в целом, чтобы лучше понять роль национализма в ней. Во-первых, вместо того чтобы говорить о крахе чести в современных обществах, нам следует принять концепцию трансформации, согласно которой старые формы чести, как индивидуальные, так и коллективные, были адаптированы к требованиям более гибкой и сложной среды. С этой точки зрения современные насмешки над иррациональностью и разрушительностью традиционной чести, представленной междоусобицами, дуэлями и кровной местью, привели не к новой эре рациональности, а скорее к альтернативным – и не менее иррациональным – формам чести. Во-вторых, вместо того чтобы предполагать быстрые изменения в использовании понятия чести в конце XVIII в., нам следует предположить гораздо более медленную трансформацию, начавшуюся в конце Средневековья и приведшую к параллельному существованию противоположных, но не несовместимых концепций чести в раннюю современную эпоху.

Как будет показано в следующих главах, национальный дискурс XV в. не только ввел новое понятие