Истоки национализма - Каспар Хирши

Другим способом оценки положения собственной нации было поведение и собственно манера общения тех, кому бросали вызов. Они примерно соответствовали правилам традиционной экономики чести, согласно которым реакция вызываемого делала честь или позор вызывающему. Когда итальянские гуманисты, художники и архитекторы эпохи Кватроченто уподобляли французов и немцев варварам, погрязшим в дурном вкусе, дурных манерах и творческом бессилии, то вскоре у них появились все основания думать, что восприятие их оскорблений за рубежом стало подтверждением их громко заявленного культурного превосходства. И во Франции, и в Германии художники и писатели отреагировали парадоксальной двойной стратегией: они решительно отвергали обвинения и охотно подражали обвинителям. И когда они предприняли контратаку в другой области – к примеру, в области моральных норм и благочестия, – итальянцы сочли себя в лучшем положении, ответив суверенным молчанием. Таким образом, то, что немцы и французы потеряли как страны, которым был брошен вызов, они уже не могли возвратить, бросая вызов в ответ, какие бы оскорбления они при этом ни произносили. Однако итальянская позиция, позволявшая спокойно относиться к иностранным агрессиям, была хороша лишь до тех пор, пока северные народы бросали свои вызовы чернилами и пером. Впервые она превратилась в помеху в конце XV в., когда большинство итальянских городов-государств проглядели надвигающуюся опасность быть захваченными армиями французского короля и императора. А во второй раз она далась тяжелой ценой, когда после 1517 г. доминировавшая в Италии курия фатально недооценила опасность религиозной реформы Лютера, высмеяла ее как «монашескую склоку» и опомнилась, когда стало слишком поздно.

Наиболее явная мера, позволявшая оценить положение наций по отношению друг к другу, была и наиболее политизированной: дипломатическое первенство. В традиционной экономике чести пространственное положение человека или группы людей на публичном мероприятии рассматривалось как прямое выражение их чести. Поэтому за места, имеющие символическое значение, могли ожесточенно спорить, как, например, на Базельском соборе (1431–1449), где представители королей Кастилии и Англии чуть не сидели на коленях друг у друга, потому что заняли одни и те же скамьи. К концу XV в. папский двор установил протокол для публичных процессий в Риме, в котором оговаривалось положение каждого правителя и их дипломатических представителей в кортеже. Согласно схеме, составленной церемониймейстером папы Юлия II в 1504 г., первым шел папа, затем император, за ним – римский король, король Франции, король Испании и т. д.[167] Папский порядок старшинства был представлен как официальный рейтинг власти и статуса всех монархов и государств в христианском мире. Хотя большинство правителей быстро приняли его в качестве авторитетного публичного ритуала, некоторые стремились к более высокому положению для себя и, соответственно, более низкому для своих конкурентов. В результате возникло множество символических битв, сопровождавшихся научной пропагандой за авторством юристов и историков, борьбой за место в кортеже и даже кровопролитием, когда ни одна из сторон не хотела отступать.

Аргументы, приводимые в этих схватках, во многом совпадали с литературной борьбой за национальную честь среди гуманистов эпохи Возрождения, а иногда совпадали и личности участников этих схваток. Когда испанские дипломаты в Римской курии в конце 1550-х гг. затеяли, вероятно, самую долгую и ожесточенную ссору за первенство, претендуя на место перед французами, они обосновали свою позицию целым рядом сравнительных наблюдений. Дон Луис де Рекесенс, получивший гуманитарное образование испанский посол при папе, жаловался, что существующий порядок не отражает недавнего расширения власти, территории и репутации его страны, обретенным благодаря объединению Испании и завоеванию «Индий». Он также утверждал, что папа не учитывает старшинство Испании с точки зрения древности ее королевства и даты ее христианизации[168]. Все эти доводы приводились во имя чести Испании, поэтому Рекесенс и его коллеги не желали признавать поражение, даже когда понимали, что ведут безнадежное дело.

За пределами Римской курии борьба Испании за первенство над Францией продолжалась до начала 1660-х гг., когда она неожиданно завершилась весьма показательным образом. В сентябре 1661 г. шведского посла в Англии ожидали на официальном приеме в Уайтхолле. И французский, и испанский посланники быстро заняли первые места за каретой официального гостя. Когда хозяин, король Карл II, отказался принять решение, началась подготовка к состязанию. В день приема кареты французов и испанцев были на месте за несколько часов до начала мероприятия, под охраной вооруженных людей и в окружении лондонских зевак. Благодаря продуманной стратегии испанская карета проехала рядом со шведской, оставив за собой поле городского боя с несколькими убитыми и десятками раненых. Однако победа испанцев была недолгой. Людовик XIV решил «позвенеть оружием» и пригрозил Испании войной, заставив тем самым ослабленную испанскую монархию окончательно признать свою неполноценность. И вновь порядок старшинства официально олицетворял достоинство государств и честь наций.

5.6. Национальная честь: средство от перегрева

Рассмотрев принцип работы конкуренции за национальную честь, теперь мы должны выяснить, действительно ли она помогала устранить последствия традиционного перекоса баланса чести/позора. Чтобы найти признаки подобного эффекта, нужно обратиться к тому, как использовалась националистическая риторика в политической пропаганде XV в. Как только язык национальной чести вошел в сферу светской политики, он слился с давно устоявшимся дискурсом патриотизма. В 1443 г. итальянский гуманист Эней Сильвий Пикколомини, едва поступивший на службу к императору Фридриху III во время участия в Базельском соборе, опубликовал литературный диалог, в котором альтер-эго автора представляло проект речи императора на рейхстаге, где собрались политические сановники немецких земель. В сей вымышленной речи Фридрих заявил, что после уговоров «весьма серьезных и благоразумных людей нашей нации» он принял императорскую корону только по двум причинам: «забота о германской чести» (honori Germanico consulerem) и желание «спасти отечество» (patrie retinendi)[169].

Как мы видели в четвертой главе, патриотизм вызывал образ политического сообщества как довольно абстрактного организма, члены которого добровольно жертвуют собой ради защиты общей свободы. С акцентом на добровольном характере обязательств гражданина, а также на свободе как высшем благе, патриотический язык оказался идеальным дополнением к дискурсу о национальной чести. Благодаря их объединению патриотизм стал гораздо более конкурентоспособным, а концепция национальной чести увеличила свою мобилизующую силу.

Во второй половине XV в. этот язык все чаще использовался для подчеркивания необходимости политической консолидации, чтобы оттеснить внешних врагов. В немецких землях именно император и его советники постепенно монополизировали риторику общей гордости и общего же страха и распространяли ее в мандатах и посланиях – официальных пропагандистских жанрах того времени[170]. Интересно, что они использовали ее почти исключительно в общении с немецкими князьями и муниципалитетами и почти никогда – в переписке с иностранными правителями