Истоки национализма - Каспар Хирши

ста глав») около 1500 г. Книга эта была обнаружена только в конце XIX в., а ее автору присвоили вводящее в заблуждение название «верхнерейнский революционер». Отнюдь не призывая к насильственному обновлению политического и социального порядка, этот неизвестный немецкий автор противился мысли о том, что что-то вообще может измениться. Особенно его не устраивало доминирование латыни над немецким языком, которое он считал явлением очень недавним и, следовательно, совершенно неправильным. По его мнению, «священный немецкий язык» (heilige dudesche sproch) был самым древним в мире: «Адам был немцем», утверждал он, поэтому немцев называли «альманами» – «все люди». По словам автора, когда Бог перепутал языки в Вавилоне, сын Ноя Иафет, первый германец, уже переселился со своим народом в Германию, где они и остались[184].

Напротив, «вредный латинский язык» (schedlich sproch Latin) был изобретен рабом по имени Латинус в то время, когда германцы еще правили миром. По словам анонимного автора, латынь объединила рабов против их хозяев, установила несправедливый закон, главный принцип которого гласил: «Это мое, это твое» (das ist min, das ist din), и в итоге помог народу, чей прародитель – Ромул – был сыном блудницы, узурпировать всеобщую власть[185]. До конца времен все следы этого порочного порядка, созданного римлянами, следовало устранить, начиная с тогдашней организации Церкви. В конце концов мир вернется к тому, чем он был в самом начале: местом, где говорили по-немецки и где немцы имели право голоса.

Так называемый верхнерейнский революционер, вероятнее всего, был ученым с юридическим образованием, но его полная неспособность осмыслить меняющиеся реалии своего времени отличала его от большинства других националистических авторов его поколения. Непопулярность его идей тем более примечательна, что некоторые из них были уже абсолютно не новы: например, германоязычный Адам уже фигурировал в латинском тексте XIII в.[186] Однако на момент 1500 г. ни один автор не был склонен использовать эту идею в качестве предмета национальной гордости, не говоря уже о лингвистическом доказательстве того, что немцы – избранный Богом народ. А потому не случайно то, что Book of a Hundred Chapters («Книга ста глав») была обнаружена только через четыреста лет после ее написания.

Большинство авторов, восхвалявших немецкий язык до Реформации, все же предпочитали делать это на латыни, тем самым показывая, что они не видят смысла оспаривать статус официального языка и литературы. У них имелись и другие причины придерживаться латыни: это был единственный инструмент, позволяющий рассказать о величии немецкого языка иностранным читателям и тем самым поддержать идею соревнования между нациями.

Среди немецких гуманистов эпохи Возрождения было лишь несколько человек, которые, стремясь поднять репутацию своей нации, ввели в обиход просторечие[187].

Однако те, кто это сделал, представили элементы аргументации, которую националисты будут использовать на протяжении веков. У них было два источника вдохновения. Один – лингвистический пуризм филологов-гуманистов, пытавшихся восстановить якобы изначальную красоту классической латыни. Другой – небольшой этнографический текст, который был заново обнаружен в немецком монастыре после 1450 г. Вскоре его приписали перу Корнелия Тацита и дали название Germania («Германия»). Мы рассмотрим его влияние на гуманистический национализм в следующей главе, но сейчас нам важно знать, что в нем древние германцы описывались как коренной народ, свободный от иностранного влияния.

Молодой швабский гуманист Франциск Иреникус (1494–1553) развил этот миф о генеалогической чистоте в работе Germaniae exegesis («Толкование Германии») 1518 г. В то время как итальянский язык, по его мнению, был загрязнен идиомами вторгшихся даков, лангобардов и готов, немецкий язык перенял из латыни и греческого только те слова, которые непокоренные германцы сочли нужными. Таким образом, немецкий язык сохранил свое первоначальное богатство. Более того, немецкий язык, заявлял Иреникус, старше латыни, которая тоже изначально считалась варварским языком[188].

Более пуристскую позицию занял баварский гуманист Иоганн Авентин (1477–1534) в немецкой переработке своей Annales Boiorum («Баварская хроника»), изначально написанной на латыни. В своем предисловии он привел доводы в пользу перевода латинских текстов только на «более звучный, привычный, каждому понятный немецкий язык» (das alte, natürliche, iederman verstendige teutsch), осуждая любое использование «кухонной латыни» (kuchenlatein) – немецкого языка, латинской лексикой[189]. Несколькими страницами ниже он добавляет историю о том, что «наши предки, древние германцы, были несколько более дерзкими и суеверными в своем предпочтении; они отвергали чужие, иностранные, слова как злосчастные, которые не означают и не приносят ничего хорошего, и поэтому они использовали только слова своего собственного языка»[190]. Здесь чистота языка уже напрямую связывается со здоровьем нации.

6.3. Очищение немецкого языка (и народа)

Несколько поколений спустя, в XVII в., немецкие литераторы сделали следующий большой шаг в наделении простого наречия националистическим смыслом. Они вдохновились опытом французов, а те, в свою очередь, – итальянцев. Начиная с работы Данте De vulgari eloquentia («О народном красноречии»), написанной около 1300 г., итальянские филологи медленно, но уверенно превращали просторечие (vulgari) в стандартный литературный язык, равный латыни. Когда после 1530 г. французы попытались сделать то же самое со своим родным языком, они добавили важный элемент: латынь теперь превратилась в иностранный язык, который должно исключить, а переоценка французского была объявлена делом национальной чести.

Жоашен дю Белле (1525–1560), Пьер де Ронсар (1524–1585) и прочие нарекли авторов, пишущих на французском языке, «хорошими французами» (bons François), клеймя при этом приверженцев латыни как «врагов французского имени» (enemys du nom Françoys)[191]. Некоторые из «хороших французов» (bons François) затем перевернули стандартную хронологию происхождения языков. Таким образом, латынь превратилась в побочную, грязную версию французского. Некоторые слишком амбициозные ученые даже утверждали, что французы заслуживают похвалы за достижения, традиционно приписываемые грекам. Пьер де ла Раме (1515–1572) не сомневался, что предки французов, галлы, «были первыми авторами философии» (les Gaulloys fussent premiers autheurs de la Philosophie), а Этьен Паскье (1529–1615) укрепил убеждение соотечественников в том, что греческий алфавит тоже был галльским изобретением[192].

По иронии судьбы большинство французских авторов, участвовавших в националистической переоценке родного языка, были гуманистами по образованию и опирались на свое знание латыни при преобразовании французского просторечия в унифицированный литературный язык. Некоторые даже продолжали писать и публиковаться на латыни, что свидетельствует о том, что пуристская риторика и прагматичная практика не обязательно исключали друг друга на заре современности.

Когда немецкие авторы XVII в. предприняли попытку превратить свое наречие в литературный язык, который возвысил бы национальную честь, французский послужил одновременно и образцом для подражания, и объектом для нападок[193]. К тому времени французский уже царствовал как придворный и дипломатический язык во многих частях Европы, особенно в