Истоки национализма - Каспар Хирши

Священной Римской империи. Представление владения немецким языком вопросом национальной чести, патриотического долга и нравственного очищения было подходящим средством для выражения политической критики средствами культуры.

Некоторые старые аргументы были достаточно хороши, чтобы служить этой новой цели. После долгого отсутствия вновь возник немецкий Адам, как и утверждение, что «немецкий язык старше греческого и латинского, которые являются лишь диалектами немецкого»[194]. Однако генеалогия языков теперь оказалась более тесно связана с генеалогией наций. Филипп фон Цезен (1619–1689), автор приведенной выше цитаты и основатель Teutschgesinnte Genossenschaft («Немецкомыслящее товарищество») в Гамбурге в 1643 г., дополнил свои лингвистические наблюдения замечанием, что греческий и латинский народы тоже «проросли» из немцев (von dem Deutschen volke entsprossen)[195].

Немецкоговорящий Адам также оказался на доселе незнакомой идеологической территории. Георг Филипп Харсдёрфер (1607–1658), патриций и поэт из Нюрнберга, воплотил первое творение Бога в детальном описании немецкого языка как голоса самой природы. В своем труде Schutzschrift für die teütsche Spracharbeit («Трактат в защиту работы на немецком языке») от 1644 г. он утверждал, что немецкий «говорит на языках природы», подробно и членораздельно выразив все его звуки:

Он гремит в небесах, сверкает молниями среди быстрых туч, сыплет градом, мчится вместе с ветрами, бурлит с волнами, скрипит в старых замках, гудит в воздухе, грохочет пушками; рычит как лев, топает как бык, ревет и как медведь, и как олень, блеет подобно овце, хрюкает как свинья, лает как собака, ржет конем, шипит как змея, мяукает как кошка, гогочет как гусь, крякает как утка, гудит как шмель, кудахчет как курица, каркает как ворона, щебечет как ласточка, чирикает как воробей[196].

Отождествлять свой национальный язык с животными звуками было рискованной стратегией для манифестации аутентичности, поскольку это могло привести к тому, что иностранные авторы увидели бы в этом подтверждение немецкого языкового примитивизма. В трактате Харсдёрфера, однако, естественность означала абсолютную ясность, максимальное богатство и древнейший возраст. Поэтому немецкоязычный Адам был для него просто подарком:

Природа говорит на нашем немецком языке во всех вещах, которые издают звук. Так, довольно многие хотели думать, что первый человек, Адам, мог называть птиц и всех других животных только нашими словами, потому что он выражал каждый врожденный звук в соответствии с его природой; и неудивительно, что большинство наших корневых слов соответствуют священному языку[197].

Немецкий был не только языком, на котором говорил Адам; он звучал по всему Эдемскому саду[198]. Заявляя о восстановлении первородного немецкого языка, Харсдёрфер и другие реформаторы могли поздравить себя с обретением частички рая. Разумеется, ни одна другая нация не была в силах решить подобную задачу.

Харсдёрфер был не одинок в своей попытке представить немецкий язык как чистое отражение сути вещей – современными словами, как язык, где слова (означающие) полностью совпадают с их сутью (означаемым). В более абстрактных терминах ту же мысль выразил Юстус Георг Шоттель (1612–1676), сказав, что немецкий язык следует «за глубочайшей сутью» (Geheiß der inner – sten Eigenschaft) всех вещей[199].

Если чей-то родной язык обладает столь исключительными качествами, то его пресловутая восприимчивость к иностранным словам должна была вызывать серьезное беспокойство. Многие авторы рассматривали иностранную лексику, особенно латинского и французского происхождения, как помеху чистоте немецкого языка, угрозу чистоте немецкой морали и ограничение немецкой свободы. Соотечественников, виновных в их использовании, называли «предателями своего врожденного языка» (Verrähter ihrer angeborenen Sprache) и хуже любого другого «негерманского немца» (Unteutschteutsche). «Француз, – разглагольствовал уроженец Эрфурта филолог Каспар фон Штилер (1632–1707) в своем труде Der Teutschen Sprache Stammbaum und Fortwachs («Родословное древо немецкого языка и его грядущее развитие»), – может нанимать немецких солдат и платить им, но он больше не воспринимает немецких слов»[200]. Немцы, по его мнению, поступали с точностью до наоборот.

Некоторые литераторы описывали иностранные слова как нелегальных иммигрантов, что «пробрались» (sich eingeschlichen) в родной язык и ныне должны быть обнаружены и высланы. Поэтому они предпочитали создавать немецкие неологизмы, а не перенимать устоявшиеся термины с латинскими корнями. В этом деле самым эффективным был, пожалуй, фон Цезен. Некоторые его наиболее успешные выдумки: «Augenblick» (мгновение; вместо Moment), «Abstand» (расстояние; вместо Distanz), «Bücherei» (библиотека; вместо Bibliothek), «Gesichtskreis» (горизонт, поле зрения; вместо Horizont), «Grundstein» (краеугольный, фундаментальный камень; вместо Fundament), «Leidenschaft» (страсть; вместо Passion), «Rechtschreibung» (правописание; вместо Orthographie) и «Trauerspiel» (трагедия; вместо Tragödie). Некоторые другие его изобретения, такие как «Krautbeschreiber» (описатель трав; вместо Botaniker (ботаник)), «Frauenburg» (женский замок; вместо Harem (гарем)) и «Gesichtserker» (лицевой выступ; вместо Nase (нос)), просуществовали недолго. Фон Цезен даже отказаться от Natur (природа) в пользу Zeugemutter (видящая, взирающая матерь), но и здесь его не поддержали даже соратники-националисты[201]. В любом случае, если целью этой огранки слов была замена немецкой лексики латинского происхождения компиляцией лексического материала происхождения чисто германского, то вся операция провалилась. Даже те неологизмы, которые используются до сих пор, не смогли вытеснить слова, которым их противопоставляли. Они увеличили запас немецких слов, но не «очистили» его.

Более умеренные националисты предложили процедуру предоставления «немецкого гражданства» (Teutsches Burgerrecht) некоторым иноязычным пришельцам[202]. По мнению Харсдёрфера, для «натурализации» необходимо было соблюсти следующие условия: не должно существовать эквивалентного слова в немецком языке; слово должно быть знакомо всем, и оно должно «вести себя вежливо» (sich Burgerlich halten), т. е. принять немецкое написание и окончания. Так он представлял себе очищение родного языка и его обогащение одновременно[203].

В целом реформаторы немецкого языка XVII в. одновременно сожалели о порочном состоянии своего родного языка и превозносили его как самый совершенный из всех языков. Если первое суждение относилось к временной ситуации, которую вскоре предстоит преодолеть, то второе утверждало нерушимое, вечное превосходство[204]. Харсдёрфер считал немецкий язык «словами богаче иврита, смыслом гибче, чем греческий, более мощен по своему значению, чем латынь, по произношению великолепнее испанского, более изящен в своем очаровании, чем французский»[205]. В отличие от большинства гуманистов Возрождения за столетие до этого, он решительно утверждал ключевую роль родного языка как в борьбе за национальную честь, так и в сохранении национального прошлого:

Это честь и догмат немцев. Это сокровище и убежище немцев. Это залог и узы германской верности, иначе говоря, это высшая слава и законное достояние нашего отечества, через которое все памятные деяния ныне увековечены, спасены от забвения, защищены и хранимы[206].

Подавляющее большинство ученых, обряжавших немецкий язык в броню национализма, были протестантами, писавшими во время или вскоре после Тридцатилетней войны (1618–1648).