Истоки национализма - Каспар Хирши

но он предвосхитил развитие событий, которые полностью изменят политический ландшафт в последующие века – и которые начнутся задолго до эпохи национальных государств! Например, уже в 1552 г. высокопоставленные немецкие князья решили навсегда передать королю Франции имперские города Камбре, Туль, Мец и Верден только на том основании, что их жители не говорили на немецком языке[175].

6.1. Язык как территория политики

Как ученые позднего Средневековья, такие как Гобелин, смогли предвидеть процесс, который при их жизни едва наметился? Если носители немецких языков едва ли были способны понять друг друга, не говоря уже о том, чтобы заявить об общей преданности политическому сообществу, им требовались внешние стимулы, чтобы определить себя как языковую и политическую единицу. Именно это и произошло. Можно сказать, что немцы – это итальянское изобретение. В Средние века немецкоязычные князья, рыцари, купцы и монахи постоянно присутствовали на Апеннинском полуострове, не в последнюю очередь потому, что он был частью единой Священной Римской империи. Уже в конце X–XI вв. местное население начало выделять приезжих с севера в одну языковую группу, называя их Teutonici. Они сделали это, потому что не понимали их языка – они воспринимали его как единый шум. Со временем немецкоязычные гости Италии переняли иноязычную атрибуцию и перенесли ее на свою родину, по другую сторону Альп.

Уже около 1200 г. в просторечии использовалось слово «немецкий язык» (tiutschiu zunge). Zunge могло означать как язык, так и людей, говорящих на нем как родном. В своих политических текстах миннезингер Вальтер фон дер Фогельвейде (ок. 1170–1230 гг.) даже использовал «немецкий язык» (tiutschiu zunge) для обращения к людям, стоящим во главе Священной империи[176]. Однако потребовалось еще двести лет, чтобы этот термин вошел в политический лексикон. В течение нескольких десятилетий в XV в. Zunge или Gezung использовался как вернакулярный эквивалент латинского слова natio, а в конце был заменен немецким неологизмом nation.

К тому времени Zunge или Gezung часто обозначали и языковую группу, и саму землю, которой та якобы владеет. Другими словами, этот термин точно передавал идею о том, что языковое и политическое пространства совпадают. Немецкие князья и император обсуждали, как можно защитить «немецкий язык» от «гнусности, поругания и вторжения других языков»[177]. Между 1450 и 1490 гг. термин «иностранные языки» (fremde gezung) мог, в зависимости от политической ситуации, относиться к венграм, французам и туркам. Примечательно, что в его применении не делалось различий между христианскими и нехристианскими державами.

В этот же период канцелярии городов и княжеств южной Германии освоили письменные языки официальной переписки, решения юридических вопросов и публичных заявлений. Верхняя Германия (Oberdeutschland) и Эльзас, с такими имперскими городами, как Аугсбург, Нюрнберг и Страсбург, были не только экономическим и культурным двигателем Священной Римской империи, но и ее политическим центром. Династия Габсбургов, владевшая императорской короной с 1440 г., имела много союзников и наследственных земель на юге Германии, в то время как ее влияние на север практически не распространялось. Соответственно, имперские канцелярии сыграли важную роль в распространении официальных наречий[178]. Другим важным фактором была институционализация надрегиональной политики посредством созыва регулярных советов, создания дипломатических сетей и распространения письменной коммуникации[179]. Неясно, подталкивался ли процесс языковой ассимиляции политическими властями сознательно или просто был вызван происходящими изменениями. Как бы то ни было, это помогло людям, вовлеченным в процесс, представить «немецкий язык» как политическое пространство задолго до того, как печатная революция решающим образом повлияла на правительства позднего Средневековья.

Немецкий язык также характеризовался как сообщество чести, что отражало значение слова «нация» (natio) согласно Констанцскому собору. На Ратисбонском сейме 1454 г. Иоганн Лисура, ученый-юрист, выступавший в качестве посланника князей-избирателей, доказывал представителям императора, что немецкие избиратели, отклоняя просьбу Фридриха помочь ему в борьбе с турками, заботились «в частности, о чести, пользе, совершенствовании и благополучии похвального немецкого языка» (des loblichen Deutschen gezunges ere, nutz, frummen und wolfarn). В том же выступлении Лисура назвал великими и благодатными земли, где простирается немецкая речь (solich fürnemig und edel land, als Teutsch gezunge ist)[180]. Примерно сорок лет спустя Максимилиан ввел дополнительный налог для финансирования войны с венграми и турками, чтобы не этим «двум чуждым, нехристианским и иноземным языкам» покуситься на «честь и достоинство» «германской нации». Его терминология исключала второстепенную (на политической арене) христианскую державу из сообщества верующих, в то же время рассматривая несущую наибольшую угрозу нехристианскую державу как один из многих «языков». Используя слова Dewtsch nation для обозначения германской нации, император также отразил снижение привлекательности слова Gezung («язык»)[181]. Семантически слово «нация» было менее точным и, следовательно, более подходящим с политической точки зрения. Те, кто использовал этот термин, могли бы, исходя из политической целесообразности, подчеркнуть требуемый критерий – языка, происхождения, обычаев или территории, – хотя, казалось бы, речь идет об одном и том же.

Отношение к языковой группе как к почетному сообществу не означало, однако, что сам язык рассматривался как источник чести. В позднем Средневековье имеются лишь редкие свидетельства столь благосклонного отношения к просторечию, в основном в Тоскане. Образованным немцам было особенно трудно уважать свой родной язык, потому что он имел репутацию сырого и неотшлифованного, короче говоря, был языком варваров (lingua barbara).

Одним из немногих, кто попытался пересмотреть общее представление о немецких диалектах, был уроженец Цюриха монах-доминиканец Феликс Фабри (1438/1439–1502). Он совершал различные паломничества, добираясь до Иерусалима и Александрии. В свои отчеты о путешествиях, созданных на латинском языке, он то и дело вставлял байки, чтобы подчеркнуть свое благоговение перед немецким языком, который он считал «самым благородным, ясным и изысканным» (lingua nobilissima, clarissima et humanissima)[182]. По его словам, даже животные разделяли это мнение. Согласно одной из баек, в Венеции, когда Фабри ждал корабля в Святую землю, он остановился в местечке с говорящим названием «Германский дом». Это заведение, расположенное неподалеку от Фондако-деи-Тедески, где снимали помещения немецкие купцы, традиционно принимало паломников с севера Альп, и среди его персонала затесался знатный сторожевой пес, который следил за тем, чтобы все шло чинно, как должно. Когда сюда входили немецкоязычные гости – из какой бы части страны они ни были, – он радостно приветствовал их, виляя хвостом; когда же входили итальянцы, французы, славяне, греки и другие не немцы, он гнал их с враждебным лаем[183].

6.2. Адам был немцем

Немецкоязычный венецианский сторожевой пес из рассказа Фабри был еще довольно безобидным существом по сравнению с анонимным шовинистом, написавшим Book of a Hundred Chapters («Книга