Истоки национализма - Каспар Хирши

1523 г., опубликовал ряд популярных работ, в которых клеймил клерикалов, юристов и купцов как грабителей немецкой нации, в прямом и в переносном смысле. Орден священников, например, описывался как «обман и унижение всей нации» (ein verstellung und unzyer der gantzen nation), состоящий из существ, в которых «нет ничего немецкого» (haben nichts teütsches an jn)[162]. В соответствии с этим вердиктом Гуттен в другом памфлете призвал к bellum sacerdotale – национальной войне против священников[163].

В то время как гуманисты пытались принизить определенные социальные или профессиональные группы, рисуя их агентами иностранных интересов, самих себя они выставляли в контрастных тонах, утверждая, что приумножают национальную честь двумя способами: с одной стороны, увековечивая в народной памяти прошлые деяния национальных героев, тем самым обучая соотечественников тому, как внести свой вклад в прославление страны и самой нации, а с другой стороны – создавая литературные шедевры, имеющие непреходящую ценность и высокий престиж. Иными словами, их рассуждения о национальной чести в конечном итоге служили эгоцентричной цели достижения статуса почетных людей и политических авторитетов.

Вторая причина рассматривать концепцию национальной чести как индикатора эскалации традиционной культуры чести – огромный разрыв между риторикой и реальностью националистического дискурса. Хотя всем свободным соотечественникам предлагалась личная доля в национальной чести, лишь немногие имели возможность вообще узнать о своей новоприобретенной привилегии. Нет никаких свидетельств того, что подавляющее большинство европейского населения – те, кто жил в сельской местности, мало передвигался и вообще не имел литературного образования, – познакомилось с национальным дискурсом, не говоря уже о том, чтобы получить какую-то пользу от концепции чести. Если рядом с ними пролегала культурная или территориальная граница, то, конечно, они могли иметь ксенофобские убеждения, но все равно они были далеки от сравнительно сложных идей о национальной борьбе.

В значительной степени национальный дискурс оставался уделом той же образованной и политизированной элиты, которая доминировала в дискуссиях на Констанцском соборе, а позже занимала должности государственных или церковных служащих. Если они поднимали тему национальной чести на своем родном языке, то почти всегда обращались не к простым людям, а не к населению, а к князьям и патрициям, чей уровень литературного образования не позволял общаться на латыни. В целом дискурс о национальной чести ограничивался теми группами, которые считались влиятельными в политической, литературной или художественной сферах. Помимо правителей, ученых, художников и ремесленников, к ним регулярно причисляли только солдат. Даже во время Реформации националистическая риторика сохраняла, за редким исключением, элитарный тон, хотя и стала более распространена среди городских классов, чем раньше. Чем более популистской должна была быть религиозная пропаганда, тем менее националистической она становилась.

В целом огромный разрыв между риторической формой и практическим охватом нации в понимании того времени создал «воображаемое сообщество» гораздо более радикальным образом, чем когда-либо представлял себе Бенедикт Андерсон.

Третья и последняя причина предполагать, что концепция национальной чести была симптомом «перегрева» экономики чести, заключается в том, что конкуренция между нациями, о которой говорилось риторически, в условиях того времени могла работать лишь в ограниченной степени. Как уже говорилось, конфликты чести должны были происходить на глазах у публики, которая непосредственно не вовлекалась в них и исполняла роли свидетеля и судьи. В некоторых случаях эти роли были четко разделены, как, например, на турнире, где судьи следили за ходом состязания, а благородная публика подтверждала результат. В целом традиционная экономика чести зависела от небольших состязаний, которые позволяли сторонним наблюдателям занять почетное место.

Это основное условие было устранено с появлением понятия национальной чести. Поскольку в состязании должны были участвовать все свободные люди, никто не мог судить о нем с отстраненной точки зрения. Как следствие, за исключением поля боя, где исход, как правило, был бесспорным, результаты межнациональных соревнований обычно оставались «стоять ребром». Не существовало взаимоприемлемого авторитета, который мог бы оценить, какая нация может заявить свое право на величайшие литературные сокровища, самые великолепные церкви, самые высокие горы, самый мягкий климат, самые плодородные земли, самых цивилизованных жителей и т. д.[164] Как следствие, ранние националисты часто пытались выступать в роли и конкурентов, и судей, заявляя о превосходстве своей нации и затем напрямую подтверждая это своим соотечественникам. В результате они вели о борьбе рассуждения такого рода, каковые лучше обошлись бы без темы борьбы вообще.

5.5. Как определить статус нации?

Учитывая данное противоречие, можно было бы склониться к выводу, что националистический язык был (и остается) пригодным только для искусственного образа нации. Но, говоря так, мы бы утратили зерно здравого смысла. Главная причина, по которой в позднем Средневековье противостояние наций в значительной степени перешло на холостой ход, кроется в инновациях, которые принесла с собой концепция национальной чести. По сравнению с традиционной экономикой чести, она была слишком сложной, чтобы работать должным образом. С ее универсалистским принципом, согласно которому каждый человек чести участвует в соревновании, пришлось бы создавать наднациональные органы, состоящие из представителей всех наций, выступающих в качестве регуляторов и судей. Как мы знаем, потребовалось еще несколько столетий, неконтролируемые столкновения наций в двух мировых войнах, огромные финансовые и политические вложения, прежде чем такая наднациональная нормативная база начала формироваться. С этой точки зрения создание и расширение полномочий ООН, ВТО и ЮНЕСКО, а также более ранних международных спортивных организаций, таких как МОК и ФИФА, знаменуют собой не конец эпохи национализма, а ее кульминацию.

Однако даже в условиях XV и XVI вв. можно было создать рудиментарные формы измерения, которые позволяли, по крайней мере в некоторых категориях конкуренции, непредвзято оценить положение своей нации в сравнении с другими. Одной из таких мер стало изобретение печати. Многие гуманисты эпохи Возрождения уже руководствовались идеей «всемирно признанных» героев и достижений, обращались к трудам иностранных авторов, когда пытались подтвердить свои претензии на национальное величие. Аргумент всегда был один: если иностранец сказал что-то положительное об их нации, значит, это должно быть правдой. Конечно, это было довольно широкое умозаключение, основанное на неверном предположении, однако в нем имелась своя логика. Поскольку все иностранцы принимались за националистов, считалось, что они не склонны льстить ни одной нации, кроме своей собственной – следовательно, давая положительный отзыв о чужой стране, они должны были руководствоваться истиной[165]. Однако, принимая такое доказательство, писатели должны были иметь в своем распоряжении литературную продукцию других стран, не в последнюю очередь произведения современников, а это стало возможным только благодаря революции в книгопечатании. Немецкие гуманисты, например, в 1500 г. могли с гордостью отметить, что в области изобретений германская натура (Germanum ingenium) превосходит