Истоки национализма - Каспар Хирши

клириков, хотя те ни к чему подобному не стремились – если вообще присутствовали в Констанце[142]. Теперь англиканская община могла похвастаться целым коллективом полиглотов, тем более что к ней относились и английские владения в Аквитании. Именно поэтому количество языков было быстро возведено в ранг ключевого критерия нации.

Несмотря на импровизированный характер английского ответа, французам нечего было добавить к дискуссии. И снова ее ход перевернули события, развернувшиеся вдали от Боденского озера. Король Генрих благодаря хитроумно созданным союзам и дальнейшим военным успехам использовал свое закулисное влияние и добился того, что число наций осталось на уровне пяти до конца работы совета.

Все перебранки по поводу определений, составов и конституций наций ясно показывают, что они не смогли сформировать то, на что надеялись сторонники сильной и независимой Церкви: корпораций, способных противостоять давлению светской власти. Даже некоторые из тех, кто следовал королевским директивам и сражался на передовой кабинетной войны, винили королей и князей во вражде между нациями. Пьер д'Альи, например, утверждал, что спор о старшинстве между королями распространился и на констанцские монастыри, потому что нации слишком зависели от королевской власти. Чтобы восстановить церковную автономию Собора, он предложил в будущем делить его участников по аналогии с церковными провинциями[143].

Сам не осознавая, д'Альи коснулся критической точки. Едва нации получили политическую власть, они стали рассматриваться как представительные органы частей христианского мира[144]. Именно идея представительства стала решающим отличием наций от университетов. И именно эта идея стала причиной конфликтов, поскольку вместе с ней возник нерешенный вопрос: какой частью христианства является нация? Представляла ли она светскую или церковную единицу? И выражает ли она волю королей, клириков или же всего христианского населения? Несмотря на несколько попыток прояснить значение термина, споры только усилили его двусмысленность и эмоциональность. Введенный как прагматическая категория, не имеющая идеологического веса, термин «нация» (natio) в течение нескольких лет превратился в крайне политизированное и ожесточенно оспариваемое понятие.

Когда папа Мартин V в 1418 г. заключил конкордат с «отцами, прелатами, докторами и прочими, про которых говорили, что они представляют и образуют (repraesentantes et facientes) natio Germanica на Генеральном соборе в Констанце», он даже предположил, что нации (nationes) были одновременно и представителями, и представляемыми. Для папы эта формулировка, полная внутреннего напряжения, была попыткой спасти нации как составные части Церкви как на Соборе, так и по его завершении. Однако попытка эта была тщетной, поскольку вскоре они превратились в абстрактные сообщества, представляемые отныне светскими правителями.

Как развивался этот процесс? Он также берет свое начало на Констанцском соборе и в самом начале представлял собой еще одну попытку справиться с семантической двусмысленностью понятия «нация» (natio). В самом начале, когда отцы Собора заметили, что претендентов на статус «нация» (natio) гораздо больше четырех или пяти предложенных, они обозначили различие, которое впоследствии стало широко использоваться. Они говорили о главных нациях (nationes principalis), когда имели в виду официальные органы голосования в совете, и о нациях частичных (nationes particulares), когда обращались к более крупным сообществам за пределами совета, определяемым общим происхождением, территорией или языком и представленным в Констанце только как части главной нации (natio principalis). Предполагаемое число наций частичных (nationes particulares) сильно варьировалось, но могло достигать тридцати шести[145].

То, что вначале казалось ясным различием, вскоре еще больше усложнило ситуацию. Эти два термина весьма озадачили тех немногих привилегированных, что могли претендовать на двойной статус – как члены и главной нации (natio principalis), и нации частичной (natio particularis). В спорах между французскими и английскими прелатами эти две категории неоднократно размывались. А позднее, когда немцы, чья главная нация (natio principalis) включала в себя большую часть империи, а также Скандинавию, Польшу, Латвию, Хорватию, Венгрию и Богемию, оказались неспособны четко различать свои собственные нации, эти два термина определенно устарели. Однако то, как слились воедино главная нация (natio principalis) и нация частичная (natio particularis), можно считать революционным для зарождения национализма.

К концу Собора высокочтимый немецкий юрист Иов Венер, член natio Germanica и советник императора Сигизмунда, написал амбициозный реформаторский трактат, в котором он определил «нацию» (natio) в соответствии с концепцией главной нации (natio principalis): «Я понимаю нацию в соответствии с разделением наций на этом Святом Вселенском соборе в Констанце и в соответствии с их разделением на будущих соборах»[146]. Однако, когда он критиковал избыточное представительство французских и итальянских прелатов в курии и призывал к избранию немцев в коллегию кардиналов, то перешел к концепции нации (natio), включавшей по крайней мере всех клириков немецких земель:

Не имеет значения, если кто-то говорит: немцы владеют империей, <..> и потому они должны отказаться быть причастными своему духовному отцу, папе римскому, и мистической плоти, и Коллегии кардиналов… Ничего не значит также, если кто-то говорит: немцы не хотят быть кардиналами, поскольку Майнцу, Кёльну, Триеру и другим неоднократно предлагали кардинальство, и они не принимали его. На это я отвечаю: если бы кардинальство было предложено выдающимся докторам богословия или провинциалам, приорам, магистрам или служителям орденов или подобным людям из немецкой нации, возможно, многие бы согласились![147]

Как будто инсинуаций Венера о намеренной дискриминации членов немецкой нации было недостаточно, позже он расширил свои обвинения в адрес итальянцев до подлинной теории экономического и культурного заговора. Теперь все немцы, независимо от сословия и ранга, представлялись жертвами итальянской эксплуатации и клеветы:

Золото и серебро в Германии теперь редкость, так что даже император мира, живущий в Германии, не имеет их в избытке; рудники в Богемии, Венгрии, в окрестностях Гослара и в других местах Германии истощены. В Италии же можно найти золото и серебро. Кроме того, горстка порочных итальянцев ненавидят и высмеивают немцев. Они говорят: итальянцы видят двумя глазами, французы – одним, немцы – ни одним. Более того, они даже говорят, что мул итальянца мудрее немца[148].

Похоже, что Венер познакомился в Констанце кое с кем из ранних итальянских гуманистов, которые, следуя образцу, установленному Петраркой, демонстрировали свое культурное превосходство с показным презрением ко всем ученым к северу и западу от Альп. Трудно сказать, кого Венер действительно причислял к немцам и как представлял себе Германию (Germania). Венгрия, к примеру, не была частью Священной Римской империи, а немецкоязычное население не являлось в ней доминирующим. Но становится ясно, что Венер воспринимал обращение с немецкой нацией в Констанце как симптом гораздо большего межкультурного и политического конфликта. Как следствие, Венер уже не мог провести различие