Истоки национализма - Каспар Хирши

href="ch2.xhtml#id424">[171]. Причину такого разделения следует искать в функции национального дискурса. В основном это использовалось для компенсации ограниченных юридических возможностей императора для принуждения вспомогательных внутренних сил империи к поддерживанию его военных кампаний за ее пределами. Призывы к национальной чести и патриотическому долгу должны были усилить психологическое давление на князей и муниципалитеты, чтобы те по собственной воле выделили войска или деньги. Было бы преувеличением сказать, что эта стратегия имела большой успех. И Фридрих III, и его сын Максимилиан I получили в основном отрицательные ответы, однако язык этих ответов свидетельствует о том, что давление ощущалось. Немецкие князья и патриции пытались защищаться с помощью той же лексики, которую император использовал ранее. Этим они выражали свое согласие с моральными обязанностями, которые возлагал на них национальный дискурс, но при этом отвергали конкретные условия, установленные императором.

Когда в конце XV в немецкие гуманисты включились в политическую пропаганду, они в большинстве своем яро поддержали императора. Бебель, Вимпфелинг, Цельтис и другие призывали прекратить все распри между немецкими сословиями во имя национальной чести и свободы отечества. Любая трата сил ради власти и первенства в немецких землях осуждалась как эгоистичное и саморазрушительное поведение. В этом смысле концепция национальной чести служила теперь цели смягчения традиционной экономики чести, с тем чтобы усилить конкуренцию между народными общинами. Это можно понимать как раннюю попытку собрать воедино и перенаправить растущую социальную агрессию за пределы политического сообщества. Хотя эта попытка была пресечена Реформацией, националистический идеал внутреннего мира и агрессии извне в конце концов возобладал.

В заключение данной главы я хотел бы привести анекдот из одного из многочисленных военных приключений Максимилиана за границей, которые закончились пустыми карманами и массовым дезертирством в войсках. Осенью 1516 г. старый император столкнулся с восстанием своих немецких солдат, после того как тщетно пытался вытеснить французского короля из Ломбардии. У него закончились деньги и провизия, а зима надвигалась, и он отчаянно пытался сохранить свою армию. Согласно Memorabilia («Воспоминаниям») австрийского дворянина Георга Кирхмайра (1481–1554), написанным уже после смерти императора в 1519 г., Максимилиан, осмеянный своими людьми как «король яблок» (apfelkunig) и «соломенный король» (strokunig), обратился к ним со следующими словами:

Слушайте меня, мои возлюбленные немцы! Дорогие мои, славные и близкие сердцу моему ландскнехты! <..> Если вы не хотите меня отпевать, так вспомните о чести немецкой нации! Ведь вы – немцы, если только воздух здесь [в Италии] за те пять лет, что вы здесь, не вложил в вас итальянские сердца и обычаи. Помните, что вы ландскнехты, а не швейцарцы![172]

Сравнение в конце – отсылка к репутации швейцарских наемников, которые предоставляют свои услуги тому, кто больше заплатит, но отворачиваются них, как только другой принц предложит больше. Не обязательно верить, что Максимилиан обращался к своим солдатам именно с такими словами, однако достаточно показательно, что он действительно мог это сделать.

6. Национализм меняет границы и языки

Природа говорит на нашем немецком языке во всех вещах, которые издают звук. Так, довольно многие хотели думать, что первый человек, Адам, мог называть птиц и всех других животных только нашими словами, потому что он выражал каждый врожденный звук в соответствии с его природой; и неудивительно, что большинство наших корневых слов соответствуют священному языку.

Георг Филипп Харсдёрфер («Treatise to Protect the Work on the German Language» / «Трактат о защите трудов на немецком языке», 1644)

Связь языка, обычаев и даже общего имени объединяет людей столь крепко, но незримо, и создает, так сказать, некое родство. Письмо или журнал, касающиеся нашей нации, могут оскорбить или обрадовать нас.

Готфрид Вильгельм Лейбниц («Exhortation to the Germans» / «Увещевание к немцам», 1679)

Когда члены английской и французской наций собирались скрестить мечи на Констанцском соборе, священнослужитель из маленького городка Билефельд, расположенного в нескольких сотнях миль к северу, как раз завершал работу над мировой хроникой под названием Cosmodromium. Его звали доктор Гобелинус (Gobelinus Persona), и в предисловии к своему труду он сделал следующее замечание:

В то время как древние рассматривали разделение провинций в соответствии с границами и оконечностями рек, гор, лесов и морей, современное население проводит такие различия в соответствии с различиями местных языков[173].

Вследствие этого, рассуждал Гобелинус, стало возможным, чтобы местная община, в зависимости от способа классификации, принадлежала к двум разным провинциям. Назвав своих современников, которые определяли границы на основе лингвистических критериев, вульгарными (vulgares), Гобелинус дал понять, что не одобряет подобный метод изменения. Он воспринимал замену естественных границ культурными как восходящий процесс, который в позднесредневековом обществе обычно считался неправильным.

Если мы сравним четкое различие, проведенное Гобелинусом, с другими трудами XV в., в которых говорится о политической роли местных языков, мы придем к противоположному выводу. Определение политических и языковых границ, по-видимому, происходило сверху вниз, от королевских дворов к княжеским владениям, городским советам, деревням и т. д. В следующих параграфах мы рассмотрим немецкие земли как пример более общего процесса в Западной Европе.

Отождествление политических границ с языковыми кажется очевидным с точки зрения сегодняшнего дня. Однако это результат длительного и в значительной степени насильственного процесса демаркации; население было лингвистически унифицировано благодаря образованию и миграции, а территориальные границы были сдвинуты, чтобы разделить людей, принадлежащих к разным языковым группам.

В начале XV в., когда Гобелинус заметил изменение восприятия политических границ, этот процесс едва начался. На большинстве средневековых территорий различные языковые группы жили рядом друг с другом, часто в рамках одних и тех же местных сообществ. Термин «языковая группа» сам по себе проблематичен, поскольку в большинстве местных языков отсутствует стандартный язык, который позволял бы людям из разных регионов понимать друг друга. Мартин Лютер, чей перевод Библии оказал огромное влияние на стандартизацию немецкого языка, неоднократно обсуждал этот вопрос со своими учеными друзьями в своих Table Talks («Застольных беседах»). В итоге однажды они с гордостью заявили, что «немецкий язык – наиболее совершенный из всех», но признали, что «в немецком языке много диалектов и манер речи, так что часто один человек не понимает другого, например баварцы, саксонцы и прочие, особенно те, кому не доводилось путешествовать»[174].

Что касается политических границ, то они редко имели форму четкой и признанной демаркационной линии. Скорее, они образовывали пограничный регион, отмеченный пересекающимися территориальными претензиями, поскольку местные власти обычно были лояльны правителям по обе стороны границы. В целом рассказ Гобелинуса не отражал политических реалий его времени,