Истоки национализма - Каспар Хирши

Хотя они в основном пытались скрыть глубокий конфессиональный раскол внутри своей страны, одной из важных функций их работ было показать, что «негерманских немцев» следует искать в католическом лагере. Действительно, католические ученые в Германии были гораздо менее склонны противопоставлять немецкий язык латинскому. Однако на практике они использовали оба языка для разных целей – примерно так же, как и их коллеги-протестанты. На самом деле, как многие «хорошие французы»(bons François) XVI в. продолжали писать и публиковаться на латыни, так и реформаторы немецкого языка XVII в. почти не отказывались от использования латыни (или даже французского); некоторые из них, например Мартин Опиц (1597–1639), фактически принадлежали к числу лучших латинистов своего времени.

Позже немецкие литераторы любили посмеяться над причудливой филологией, созданной языковыми реформаторами эпохи барокко. Однако зачастую они просто смеялись над длительным влиянием этих самых ученых мужей на их собственные работы. Одним из таковых был Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), который был всего на поколение моложе фон Цезена и его современников. Он с насмешливой иронией относился к рассказу о немецком Адаме и языковом пуризме, но при этом горячо поддерживал убежденность в глубокой взаимосвязи между унифицированным языком и национальным благополучием. В своем Ermahnung an die Teutsche ihren Verstand und Sprache besser zu üben («Назидание немцам лучше упражнять свой ум и язык»), написанном в 1679 г., он утверждал:

Связь языка, обычаев и даже общего имени объединяет людей столь крепко, но незримо, и создает, так сказать, некое родство. Письмо или журнал, касающиеся нашей нации, могут оскорбить или обрадовать нас[207].

Лейбниц относился к языку не как к компоненту, но скорее как к необходимому условию национальной чести. Это помогало в создании прочной солидарности между чужими по сути людьми, тем самым позволяя им заботиться об общей для них чести и благополучии. Для подкрепления своих доводов в пользу того, что успешное созидание нации и государства тесно связано с развитием языка, Лейбниц обратился к древней истории. «Греки и римляне, – объяснял он, – достигли вершины своего могущества, когда Демосфен жил среди первых и Цицерон – среди вторых». Их самыми ревностными учениками среди европейских народов были французы. По словам Лейбница, они использовали «форму письма <..> почти цицероновскую, и именно поэтому [французская] нация так непредвиденно и почти неправдоподобно преуспевает как в войне, так и в мире»[208].

Итак, первый урок, который следовало усвоить от французов, гласил: «Лучше быть настоящим немцем, чем копией француза»[209]. Большим вызовом оказался второй урок: немцы должны были изучать и культивировать свой родной язык в соответствии с рекомендациями «Товарищества немецких мыслителей» – еще не созданного сообщества ученых, занимающихся всем, что могло бы «поддерживать, а также и возрождать славу Германии»[210]. Это была педагогическая программа, рассчитанная на всех представителей нации – мужчин и женщин, богатых и бедных, образованных и невежественных, – основанная на общем принципе, сформулированном в конце Ermahnung an die Teutsche ihren Verstand und Sprache besser zu üben:

В тех обществах (Völckern), где процветают счастье и надежда, любовь к отечеству, честь нации, награда за добродетель, квазипросвещенный разум и, следовательно, безупречная языковая точность снизошли даже до простого человека и ощущаются почти повсюду[211].

Несколькими строками ниже эрудит Лейбниц, который впоследствии прославился философскими и научными трудами, написанными в основном на французском и латыни, изложил теорию о значении унифицированного языка для благосостояния нации, которая впоследствии окажет огромное влияние на современную культуру национализма. Ermahnung an die Teutsche ihren Verstand und Sprache besser zu üben Лейбница был опубликован только в 1846 г., почти через сто семьдесят лет после написания, но вряд ли мог оказаться более актуальным. Во второй половине XIX в. многие европейские правительства, в том числе и Германия, объединенная под властью Пруссии, начали масштабные реформы образования, вдохновленные лингвистическим национализмом, очень созвучным мыслям Лейбница. Нация, по их мнению, может быть единой и сильной только в том случае, если люди говорят и пишут на своем собственном унифицированном языке.

6.4. Ограниченная оригинальность романтического национализма

Если мы рассмотрим весь спектр идей о языке и нации, разработанных и обсуждавшихся в период с середины XV по конец XVII в., то придем к выводу, что к моменту выхода на сцену романтиков в конце XVIII в. основная интеллектуальная работа уже была проделана. Романтикам, превратившим языковой национализм в оружие против универсализма, приписываемого эпохе Просвещения, не нужно было создавать принципиально новые отношения между языком и нацией. Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) не был особенно оригинален, заявив в 1795 г. в своем труде Briefe zur Beförderung der Humanität («Письма в поддержку гуманизма»), что «через свой язык нация воспитывается и получает образование; через свой язык она заботится о порядке и чести, являет себя благовоспитанной, порядочной, способной к общению, знаменитой, трудолюбивой и могущественной»[212]. Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) также не открыл ничего нового в своих Reden an die deutsche Nation («Речах, адресованных немецкой нации»), произнесенных в оккупированном французами Берлине в 1808 г., называя немецкий язык «изначальным языком» (ursprüngliche Sprache), а немцев – «изначальным народом, людьми как они есть» (das Urvolk, das Volk schlechtweg, Deutsche)[213]. С подобными заявлениями и Гердер, и Фихте, не признавая этого, стояли на плечах реформаторов языка XVII в.[214] В секуляризованном языковом национализме Фихте все еще виден призрак немецкого Адама.

Хотя немецкие романтики не стали радикально пересматривать идеологическое влияние языка на нацию, они значительно трансформировали лингвистический национализм. Одной из причин этого стало то, что они сократили разрыв между идеологическим радикализмом и практической вседозволенностью. Вряд ли кто-либо из поэтов, философов или филологов эпохи романтизма был склонен писать, а тем более публиковаться на латыни или французском, хотя многие из них знали оба языка в совершенстве. Они создали и сделали каноном литературную историю, состоящую только из текстов на родном языке. Это привело к изгнанию подавляющего большинства произведений немецких авторов из национального «литературного архива» и к открытию нескольких скрытых сокровищ, таких как Nibelungenlied («Песнь о Нибелунгах»), которая вскоре была названа Ilias of the North («Илиадой Севера»)[215]. Осуществляя это радикальное изменение, ученые-романтики основали новую «немецкую древность» (Deutsches Altertum) Высокого Средневековья, характеризующуюся героической поэзией, готической архитектурой и городским трудолюбием.

Другим преобразующим аспектом романтического лингвистического национализма стали усилия по историзации изучения языка. Филологи-романтики выстроили историю языка, подчеркивающую необратимые звуковые сдвиги, в результате которых языки в определенные моменты отделялись друг от друга или поднимались на новый эволюционный уровень. Lautverschiebung («Закон Гримма), названный в честь романтического националиста и филолога Якоба Гримма