Истоки национализма - Каспар Хирши

правлением, таких как Флоренция начала XV в., гуманисты не встречали особых препятствий при продвижении себя в качестве представителей правящего класса. Этого, однако, нельзя сказать о княжествах. Здесь процесс ассимиляции было проще начать наоборот – превратить правителей в гуманистов. Для достижения этого эффекта были испробованы различные процедуры. Франконский гуманист Конрад Цельтис (1459–1508) включил императора Максимилиана в состав своего абстрактного «Всегерманского литературного содружества» (Sodalitas litteraria per Germaniam)[229]. Иоганн Тритемий (1462–1516), гуманист-настоятель бенедиктинского монастыря в Пфальце, составил Catalogus illustrium virorum («Каталог биографий немецких литераторов»), в котором, среди прочих, упоминает Карла Великого и описывает его как великого гуманиста – знатока латыни, греческого и иврита, деятельного книголюба, прилежно изучающего гуманитарные искусства. Итальянский поэт-лауреат Джироламо Амасео (1467–1517) не стал изображать одного правителя гуманистом, а предположил, что не существует другого образования, столь же подходящего для правителя, как гуманитарное:

Изучение гуманизма (humanità) включает в себя все науки мира, и ни одна наука или профессия не является более политической (più politica) и более подходящей для правителя, князя или короля <..> в Античности учителями свободных искусств и правоведами были высокоученые гуманисты (dotissimi humanisti) и более всего – князья и вся знать[230].

Однако даже в княжествах и королевствах гуманисты находили способы примкнуть к кругу князя или короля в качестве ученых ораторов. Одним из таких способов была «лавровая коронация» – публичный акт, наполненный символическими отсылками. Именно Петрарка вновь ввел этот ритуал на Капитолийском холме в 1341 г. На своей «коронации» он был облачен в королевский пурпур короля Роберта Неаполитанского, который приобрел специально для этого случая. В своей коронационной речи Петрарка утверждал, что в Древнем Риме поэтов и триумфаторов короновали таким же образом[231]. Вряд ли он почерпнул это наблюдение из классических документов: то было новое изобретение образцовой традиции, и оно оказалось слишком привлекательным для последующих поколений гуманистов, чтобы они подвергли его критическому анализу.

Эней Сильвий Пикколомини в 1442 г. стал первым гуманистом, кого увенчали лавровым венком к северу от Альп. Он использовал этот аргумент в письме, посвященном искусству поэзии[232], а Конрад Цельтис, первый немецкий гуманист-лауреат, удостоенный венка в 1487 г., вновь повторил, что поэты и полководцы-триумфаторы получали равные награды (aequis praemiis) в Древнем Риме[233]. Как и Эней Сильвий, Цельтис был коронован императором Фридрихом III, но придавал гораздо большее политическое значение данному ритуалу, чем его итальянский собрат по перу. На церемонии он обязался продвигать политическую программу императора, публично восхваляя его «здесь и всюду»[234]. Более того, в своей речи он поменял местами роли императора и поэта. В 1501 г. Максимилиан, сын и преемник Фридриха, учредил «Коллегию поэтов и математиков» (Collegium poetarum et mathematicorum). Она была создана специально для Цельтиса, – теперь не император, а именно он имел привилегию увенчивать выпускников лаврами. Получив право коронации, Цельтис претендовал на то, чтобы самостоятельно составлять и пересылать императорские документы. Причисляя Максимилиана к сверстникам-гуманистам в рамках своей концепции немецкого литературного содружества, он присваивал себе часть императорского величия[235] (рис. 8).

Политическое значение, придаваемое лавру, имело противоречивые последствия: профиль идеального кандидата гораздо больше соответствовал ученому оратору, чем поэту. Во Флоренции это противоречие проявилось уже к середине XV в. Здесь, вопреки обычаю императорского двора, церемонии венчания лавром были частью государственных похорон должностных лиц, при жизни явивших себя гуманистами. Лауреаты флорентийской премии, такие как канцлеры Колуччо Салутати (ум. 1406), Леонардо Бруни (ум. 1444), Карло Марсуппини (ум. 1453) и Поджио Браччолини (ум. 1459), если вообще и писали стихи, то прославились не как поэты. Когда Джанноццо Манетти (1396–1459) писал свою надгробную речь Леонардо Бруни, он, ссылаясь на De oratore («Об ораторе») Цицерона, попытался представить поэта как ближайшего родственника докладчика. Очевидно, не будучи настолько убежденным в своих собственных рассуждениях, он присовокупил, что Бруни незадолго до своей смерти планировал опубликовать сборник его стихов[236]. Никто так и не видел ни один из этих стихов.

Рис. 8. Мемориальный портрет Конрада Цельтиса, выполненный Гансом Бургкмайром в 1508 г., дает представление о переплетении учености и политики в гуманизме эпохи Возрождения. Вся композиция выполнена по образцу римских портретных надгробий. Позиция Цельтиса как гуманиста подчеркивается не только его книгами, но и его императорскими прерогативами. Повязка на правом плече с монограммой Максимилиана – такой, какая изображена на документах императора, – вероятно, означает привилегию Цельтиса лично награждать лавром студентов своей «Коллегии поэтов и математиков» (Collegium poetarum et mathematicorum). Лавровый венок самого Цельтиса изображен дважды: один раз на его голове, другой – в виде нимба над ним. На крошечном гербе, приколотом к нему, изображен двуглавый имперский орел, что еще больше подчеркивает самооценку ученого-гуманиста как самостоятельного авторитета на политической арене Германии. Morphart Creation / Shutterstock.com. Общественное достояние

Чтобы узаконить венчание поэтов лаврами без каких-либо поэтических достижений, гуманисты могли также опираться на изображение Петраркой коронованного творца как возродителя римской добродетели[237]. Так они применили еще один популярный метод единения ученых и правителей. Следуя примеру Цицерона, гуманисты пропагандировали в основном одинаковые ценности для людей пера и меча (рис. 9). Вежливость (civilitas), обходительность (urbanitas), серьезность (gravitas), добродетель (virtus), честь (honor) и хвала (laus) должны были стать ориентирами как на полях сражений, так и в ученых кабинетах. Это также позволяло гуманистам, восхваляя современных им литераторов, сравнивать их с древними правителями и воинами. Даже Эразм Роттердамский, который в остальном предпочитал дистанцироваться от героев войн, практиковал подобного рода ассимиляцию. Составляя краткую биографию своего друга Томаса Мора в письме к Ульриху фон Гуттену от 1519 г., он начал с соображения: «Я считаю, что нарисовать портрет Мора не легче, чем Александра Македонского или Ахилла, и они заслужили бессмертия не больше, чем он»[238].

Гуманист, создавший, пожалуй, самый продуманный и успешный образ образованного политика по примеру Цицерона, был также тем, кто более всех других поспособствовал развитию гуманистического национализма за пределами Италии. Это был Эней Сильвий Пикколомини, избранный папой Пием II в 1458 г. Он начал свою политическую карьеру на Базельском соборе (1431–1449), где привлек к себе внимание как прекрасный оратор. В 1443 г. он поступил на службу к Фридриху III. В том же году он опубликовал Pentalogus («Пенталог»), который был представлен в главе 4, со ссылкой на его новаторское сочетание патриотического и националистического языка.

Текст был примечателен и в других отношениях. Это был вымышленный диалог между пятью действительными представителями немецкой политики того времени: императором, епископом Никодимом делла Скала, епископом Фрайзинга Сильвестром Пфлигером, имперским канцлером Каспаром