Истоки национализма - Каспар Хирши

Эразм Роттердамский. В своей инвективе против цицероновских гуманистов The Ciceronian («Цицеронианец») в 1528 г. он критически вопрошал: «Даже если допустить, что красноречие Цицерона служило какой-то цели в свое время, какая польза от него сегодня?»[263] Его ответ был сокрушительным. Он объяснил, что в судах дела ведутся «посредством статей, разделов и юридической терминологии», и поэтому там нет места судебной речи Цицерона. Не пригодилась она и в палатах совета (concilia), где «отдельные люди представляют свои взгляды небольшой группе» на своих родных языках. И в любом случае их высказывания не имеют большого значения, поскольку большинство политических решений «теперь принимаются тайным советом, в котором участвуют не более трех человек, как правило, не слишком образованных; остальным же просто сообщают об их решениях». Наконец, не было смысла обращаться с цицероновскими речами к общественным собраниям (contiones), потому что «общественность не понимает Цицерона, а государственные дела с общественностью не обсуждаются».

Так была ли вообще польза от цицероновской латыни в глазах Эразма? Да, была, хотя и в достаточно ограниченном масштабе. С одной стороны, гуманист мог произносить «банальности» и «улещивать» на торжественных приемах, за что он «не заслуживает никакой похвалы, кроме как за выносливость в декламации». С другой – он мог писать письма в цицероновском стиле. – «К кому? Ученым людям».

Ответ Эразма был, конечно, сардоническим, но его наблюдение также может помочь признать уровень инноваций, которые гуманисты Ренессанса достигли, преследуя свои по сути анахроничные цели. Если Эразм был прав в том, что политически амбициозные гуманисты обставили всю политическую сцену римским декором только для того, чтобы в итоге разыграть друг перед другом фарс на латыни, то можно сказать, что они невольно выступили в роли политического авангарда. Вместо того чтобы восстанавливать политический порядок Древнего Рима и завоевывать роль ученых государственных деятелей, они создали литературную сферу, оторванную от ограничений современной им политики. В этой сфере они могли дать волю воображению и развить свои политические мечты гораздо дальше, чем те ученые, что формировали себя в соответствии со своими официальными функциями. Именно так иллюзии гуманистов эпохи Возрождения относительно их места в политике той эпохи высвободили утопическую энергию, которая в конечном итоге в значительной степени сформировала реальность современной Европы.

Благодаря изобретению печатного станка гуманисты создали эгалитарное сообщество ученых людей, которые уже воплощали в жизнь античные идеалы публичных обсуждений и учтивой беседы. Опубликованные переписки и литературные диалоги создали образ гуманистической коммуникации как автономного дискурса культурных людей в поисках истины и верных решений. А поздравляя друг друга с цивилизационными успехами в дарственных письмах к опубликованным работам, гуманисты представляли свое научное сообщество как расширяющуюся сферу, которая, в соответствии с их идеалами, в скором времени преобразует всю политическую культуру.

Чтобы обозначить свое научное сообщество, гуманисты использовали разные термины. Они часто называли его «группой ученых» (coetus eruditorum) и «литературным обществом» (sodalitas literaria) и заметно реже – литературной республикой (res publica literaria). Однако именно последний термин оказал наибольшее влияние на современную науку. В отличие от двух других терминов, литературная республика (res publica literaria) описывала литераторов как граждан собственного альтернативного государства. Эта своеобразная и во многом искажающая смысл метафора получила широкое распространение и влияние во второй половине XVII в., когда ученые разных областей и стран попытались провести риторическую линию разграничения между религиозными и научными спорами. И снова язык, который они использовали для этой цели, был во многом заимствован у Цицерона, на этот раз больше из De re publica («О государстве»), чем из De oratore («Об ораторе»)[264]. Термин res publica обозначал царство чистой независимости и нравственности, населенное добродетельными людьми и управляемое ими. В начале Нового времени «республика» (res publica), вопреки традициям римской античности, могла обозначать как государство, так и республику, и, следовательно, ее можно представить как контрмодель монархических правительств большинства европейских государств. В этом смысле она символизировала эгалитарное и меритократическое содружество, граждане которого делились своими интеллектуальными сокровищами, прославляли и критиковали друг друга публично.

Та же утопическая энергия, которая позволила вообразить независимое ученое сообщество, преодолевающее все политические границы, также сделала возможным создание нации как автономного сообщества, участвующего в интенсивном соревновании чести с другими нациями. В этом смысле современный интернационализм, как и национализм, берет свое начало в одной и той же культурной среде – гуманистической литературной сфере, построенной наподобие политической сцены. На этой сцене гуманисты-националисты могли обращаться к воображаемой публике, которая значительно превосходила их реальную аудиторию. Когда Конрад Цельтис произносил речь в Ингольштадтском университете в 1492 г., он обращался не к сидящим перед ним членам юридического факультета, а ко всей нации. Обращаясь к «свободному и сильному народу» Германии (liberus et robustus populus), он авторитарным тоном призвал: «Примите, о германцы, тот ваш древний дух, которым вы столь часто приводили в замешательство и ужас самих римлян!»[265] Публикация речи после ее произнесения была призвана поддержать утверждение, что истинной аудиторией Цельтиса была вся германская нация.

Хотя призывы ко всей нации определили масштаб гуманистических сочинений, они явно подготовили почву для формирования национальной общественности в современную эпоху. Через тридцать лет после публичной речи Цельтиса в баварском университетском городке эта риторика значительно расширила свои рамки. Одним из первых и наиболее значимых ее учеников за пределами небольшого сообщества гуманистов-националистов стал Мартин Лютер. В своих популярных произведениях он регулярно обращался к своей аудитории «мои возлюбленные немцы» (meine lieben Deutschen) и продолжал это делать даже тогда, когда стало очевидно, что его теологию отвергли в значительной части Германии и что Реформация может продолжаться только как дело территориальное, но не национальное[266].

Выступая в роли наставников и воспитателей нации, гуманисты могли снова использовать свой любимый риторический жанр – эпидейксис. С его помощью они могли сочетать панегирики с педагогикой, прославлять национальную честь и давать уроки патриотизма. Однако в таких ситуациях они играли классическую роль духовной элиты. Таким образом, гуманисты эпохи Возрождения стали первыми учеными того вида, который счастливо размножился в современную эпоху, – «национального проповедника».

7.2. Варваризация французов, или Как итальянские гуманисты успешно боролись с реальностью

Борьба с варварством была первейшим долгом каждого гуманиста. Он должен был делать это с миссионерским рвением, выступая в роли апостола классического образования. Однако что именно означали слова «варвар» и «варварство» (barbaries и barbarus), часто оставалось неясным и трактовка их значительно варьировалась. Они могли означать как абсолютное невежество, так и утонченное, но бесполезное образование; могли свидетельствовать о временном отсутствии цивилизованности или же полной неспособности выйти из состояния