Истоки национализма - Каспар Хирши

и снабжение превосходной едой и напитками во Франции хаосу и хроническим войнам в Италии. Он упомянул о благочестии французов и о преследовании христиан римлянами. Он подчеркнул центральное положение Авиньона в папской церкви и предостерег от «демократии» итальянских государств. Но самым провокационным, по крайней мере для Петрарки, было его заявление о близости Авиньона к Парижскому университету, где науки изучались со времен translatio studii при Карле Великом, а основа всему была положена галльскими друидами![272]

Петрарка ответил на речь Шокара еще одним публичным письмом папе, в котором решительно опроверг притязания французов на владение научными достижениями. В лучшем случае, утверждал он, им удается подражать итальянцам, и поэтому «нелепо спорить о различиях в интеллекте»:

Скажите мне, что из свободных искусств, из познавательных, естественных или исторических наук (de rerum cognitione seu naturalium seu gestarum), из мудрости, из красноречия, из этики и любой части латинской философии не было практически целиком открыто итальянцами? Если кто-либо из чужестранцев отваживался успешно заниматься каким-то из этих предметов, он либо подражал итальянцам, либо писал в Италии, либо учился в Италии[273].

Из четырех отцов церкви, продолжал Петрарка, ни один не был французом и не получил образования во Франции (Nullus est gallus, nullus doctus in Gallia). Латинских «поэтов и ораторов» также нельзя было отыскать за пределами Италии – «все они либо родились, либо учились здесь»[274].

Петрарка делал столь широкие заявления потому, что обращался исключительно к прошлому, записывая древнеримских авторов в итальянцев. Сравнение современного состояния образования в двух странах не имело для него смысла, учитывая общую степень вырождения и варваризации. Его главная мысль, однако, заключалась в том, что науки могут вновь расцвести – если вообще расцветут – только там, где они расцветали раньше: в Италии.

В целом первоначальная реакция Петрарки была еще сдержанной по сравнению с последующей, поскольку он считал, что история в кои-то веки на его стороне. Теперь папа находился в Риме, а французские кардиналы, оставшиеся в Авиньоне, отчаянно пытались вернуть его обратно. В предчувствии триумфа Петрарка открыл свое письмо библейской цитатой: «Когда вышел Израиль из Египта, дом Иакова – из народа иноплеменного» (In exitu Israel de Egipto, domus Iacob de populo barbaro)[275]. Этот шовинистический комментарий, приравнивающий Италию к Святой земле, а французов – к варварам, вызвал новый отпор со стороны защитников Авиньона. Они воспользовались случаем, чтобы вновь обозначить свою позицию, выразив особое негодование по поводу попытки итальянца выставить всех французов варварами.

Автором ответного выпада был Жан де Исден, малоизвестный богослов и клиент влиятельного французского кардинала Ги Булонского. В 1369 г. он завершил работу над Contra Franciscum Petrarcham Epistola («Письмо против Франческо Петрарки»)[276]. Исден повторил некоторые моменты, обозначенные еще Шокаром, такие как политическая стабильность и хорошая ситуация со снабжением в Авиньоне. Кроме того, он перечислил ученых французов прошлого и настоящего, всех философов и теологов; ссылаясь на презрение Платона к поэтам, он утверждал, что французам не приходится сожалеть об их отсутствии[277]. Вывод из этих рассуждений был таков: в Италии нет ученых (nullus doctus in Italia)[278].

Исден также критиковал антиисторическое превознесение Рима своим оппонентом. Он утверждал, что в истории человечества не было другого города (in rebus humanis), столь же «непостоянного и изменчивого», как Рим, указывая на контраст между его великолепием во времена Августа и «убогостью» его нынешнего состояния[279]. По мнению Исдена, для возвращения папы в Рим подходит скорее библейская цитата: «некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым»[280].

Несмотря на жесткий ответ, тон Исдена по отношению к самому Петрарке был уважительным; он отзывался о нем как о великом человеке, лишь отвергая его нападки на Францию как недостойные его. Такого нельзя сказать о следующем ответе Петрарки. Тем, «кто хулит Италию», конечно, должен был быть именно Исден, но, отказавшись назвать его по имени, Петрарка дал понять, что его оппонент для него – никто. В тексте он называет его «этот варвар» (hic barbarus), а еще Gallus noster (что имеет двойное значение – «наш галл» или «наш петух») и Galliculus («маленький галл» или «петушок»). Таким образом, хотя его ответ свидетельствовал о том, что он принял вызов француза, его риторика указывала на то, что он считает соперника намного ниже себя. Парадоксальность этой ситуации наложила отпечаток на всю его речь.

Петрарка ответил на письмо Исдена в марте 1373 г. К тому времени итальянский гуманист снова оказался на стороне проигравших: папа Урбан V недолго оставался в Риме. Поскольку ситуация в Италии была крайне неустойчивой, а его личная безопасность в Риме находилась под угрозой, то не прошло и трех лет, как он вернулся в Авиньон, где и умер в декабре 1370 г. Его решение покинуть Италию доказало правоту Шокара и Исдена; безопасность и продовольственное снабжение в Авиньоне были действительно лучше, чем в Риме, и не приходилось надеяться, что в ближайшем будущем ситуация изменится.

В этих обстоятельствах инвективы Петрарки выглядели как гневное последнее слово по проигранному делу. Однако это последнее слово оказалось лишь началом гораздо более широкой дискуссии о варварстве и цивилизации, о французах и итальянцах. Петрарке не довелось стать свидетелем этих дебатов, но в конечном итоге он оказался во многом прав – даже для тех, кто пытался избавиться от клейма варварства.

Основной целью инвективы было представить французов безликой массой варваров, а Францию – культурной пустошью, которой никогда не суждено стать плодородной почвой для цивилизации. Италия, напротив, должна была блистать как единственное место на земле, где римская слава может возродиться вновь. Петрарка создал четкое, полярное и неравное, противопоставление – и тем самым ускорил появление националистических речей за пределами Италии.

Спор между ним и Исденом был возведен в ранг столкновения двух обществ. Реакция на письмо француза в Италии, которое сам Петрарка получил только через три года после его написания и только благодаря своим хорошим связям в курии[281], описывалась следующим образом: «Как вдруг поднялась вся Италия!»[282]

Исдена и его соотечественников обвиняли не только в «варварстве, заложенном в костях», но и в упрямом отрицании и неуклюжей претензии на цивилизованность. Французы «много возомнили о себе, уверовав, что они таковы, какими им хотелось бы себя видеть: каждый волен приписать себе величие души, придумать, что и он, и его дела хороши. И те, кто это делает,