Истоки национализма - Каспар Хирши

дикости; могли ограничиваться умением читать и писать на латыни или характеризовать весь облик человека, включая манеры, одежду и даже запахи; могли клеймить небольшую группу сельских жителей или всех иностранцев вместе взятых. Однако при всем многообразии значений одно было общим: варварство (barbaries) было прямой противоположностью гуманизму (humanitas).

Создание оппозиции между варварством и гуманизмом служило саморекламе гуманистов эпохи Возрождения как людей, воскрешающих величие Рима. Однако гуманисты, говоря о варварстве, придерживались иного тона, чем их античные образцы для подражания, создавая тем самым напряженную ситуацию. В этом показательно отношение итальянских гуманистов к иностранцам как к варварам.

В Древней Греции и Риме термин «варварство» (βάρβαρος, или barbarous) использовался преимущественно, хотя и не исключительно, для обозначения иностранцев, которые были носителями иных языков. Хотя было обычным делом использовать это слово в уничижительном смысле, чтобы выразить предполагаемое превосходство себя как цивилизованного народа, нередко делались нейтральные или даже позитивные высказывания о варварах, особенно в жанре этнографического описания. Таким образом, античные дискурсы о чужеземных варварах были весьма разнообразны. Тем не менее их объединяло одно: они обычно велись в ситуации, из которой те, кого называли варварами, оставались исключенными. Не было необходимости убеждать иностранцев воспринимать себя как варваров, если только они не стремились перенять чью-то культуру (как римляне греческую) или если они не были завоеваны и интегрированы (как галлы римлянами). В обоих случаях принятие клейма варваров должно было стать переходной ступенью к цивилизации. Таким образом, хотя описание чужеземцев как варваров в древней литературе носило преимущественно уничижительный характер, оно редко было полемическим, поскольку рассуждения о варварстве почти никогда не были адресованы самим варварам.

В эпоху Возрождения все оказалось наоборот. Когда итальянские гуманисты стали называть неитальянцев варварами, их речь была не только неизменно уничижительной, но и крайне полемичной. Подобное представлялось посягательством на честь неитальянцев и, таким образом, ориентировалось как на аудиторию соотечественников, так и на иностранную. Другими словами, те, кто был исключен из цивилизации, включались в общение. К ним обращались как к невежественным скотам, но в целом предполагали, что они понимают оскорбления, произнесенные на изящной латыни.

Итак, хотя риторика предполагала, что между итальянцами и иностранцами нет общего языка, а значит, нет и возможности для решения дел чести, ситуация общения спровоцировала иностранных ученых на защиту чести и в итоге оказалась отличным катализатором национализма. Можно даже сказать, что анахроничная попытка восстановить противостояние полюсов цивилизации и варварства спровоцировала преждевременное развитие многополярной конкуренции наций. Она высвободила культурную энергию для трансформации отношений между коллективами, которую не могли дать прочие, гораздо более медленные политические процессы того времени.

Учитывая ситуацию в сфере коммуникации, неудивительно, что итальянские гуманисты использовали литературный жанр, весьма нетипичный для классических произведений об иноземных варварах: инвективу. Некоторые из них, должно быть, осознавали, что они не вполне следуют примеру древних, и поэтому пытались примирить полемический тон с классическими рассуждениями о варварстве. Именно поэтому создавались такие тексты, как инвектива Петрарки Contra eum qui maledixit Italie («Противетоготы как инвектива») 1373 г. – безудержная клевета на французов, слабо завуалированная под этнографическое описание.

Петрарка создал эту полемику, будучи уже пожилым и именитым человеком, за год до своей смерти. Прежде чем обсуждать данное произведение, необходимо рассмотреть его историческую и личностную подоплеку. В последние годы своей жизни Петрарка настойчиво добивался перемещения имперских властей – империи и папства – на их первоначальное место, в город Рим. Не менее настойчиво он утверждал, что Италия благодаря своему климату, жителям и истории обладает монополией на римскую гражданскую власть. Следовательно, он отверг средневековые доктрины переноса империи (translatio imperii) и переноса знаний (translatio studii) (см. раздел 3.3) как совершенно нелепые. «Если Римская империя находится не в Риме, – ехидно спрашивал он, – то где же она тогда?»[267]

Петрарка не мог принять ни идею француза-папы, ни немца-императора; если таковые и бывали при его жизни, как это было правилом, он либо клеймил их как варваров, либо на словах представлял итальянцами. Например, в 1351 г. он сообщил императору Карлу IV: «Немцы могут заявлять свои права на вас; мы же считаем вас итальянцем»[268]. Конечно, это означало и то, что император должен и жить в Италии.

Хотя Петрарка обменялся несколькими личными письмами с Карлом IV и провел много лет в курии, имея прямой доступ к папе, его усилия оказались тщетными. За исключением короткого промежутка времени (о котором мы расскажем ниже), очаги римской власти оставались в руках «варваров» – императорский двор в Праге, папский двор в Авиньоне, где он находился под защитой и контролем короля Франции. Для Петрарки его неспособность вернуть их туда, где им надлежало быть, послужила доказательством того, что он живет в перевернутом с ног на голову мире, которым правит слепая Фортуна. И вот он сетует, что с тех пор, как империя попала в руки варваров, с царицей мира, городом Римом, обращаются как со служанкой, а Италия, тяжело раненная мечами варваров, чахнет в лихорадке[269].

Именно это восприятие современности как извращенного места позволило Петрарке делать выпады в сторону ученых и правителей, которые разделяли его культуру, читали его труды и даже общались с ним, выставляя их нецивилизованными скотами. Мир, каким он представал в его глазах, был ложным; истинный порядок был невидим, скрыт в древнеримских писаниях. Используя свою концепцию перевернутого мира, он также создал перевернутую ситуацию взаимодействия.

Когда Петрарка писал инвективу Against the One who Maligns Italy («Против того, кто хулит Италию»), у него были особые причины для эскапистского настроения. Этот текст стал его последним словом в долгом и жарком обмене мнениями. За несколько лет до этого, в 1367 г., папа Урбан V предпринял раннюю попытку перенести курию обратно в Рим, настойчиво поддержанную императором и отозванную королем Франции. Его шаг сопровождался ожесточенной борьбой ученых, имевших тесные связи с курией. И даже тогда Петрарка был одним из главных агитаторов.

В августе 1366 г. он отправил папе письмо, в котором прямо просил его вернуться в Рим. Обращаясь к Урбану как к урожденному французу, Петрарка использовал оппозицию земного и небесного отечества: «Вы будете славны тем, – обещал он, – что отринули отечество земное, откуда пришли, из любви к отечеству небесному, к которому стремитесь»[270].

Его сочинение быстро распространилось среди придворных и кардиналов в Авиньоне. Вскоре после этого Ансо Шокар (ум. 1369), профессор канонического права Парижского университета, был отправлен своим королем Карлом V с дипломатической миссией. В начале следующего года Шокар выступил с речью перед папой и французскими кардиналами[271]. Он противопоставил безопасность, мир