Истоки национализма - Каспар Хирши

Глубокое несоответствие между заявленной ролью и истинным положением гуманистов отразилось и в некоторых из их любимых жанров. Большинство гуманистических речей носили эпидейктический характер. Такой жанр – часто описываемый как риторика похвалы и порицания – больше всего подходил для использования гуманистических речей в качестве инструментов пропаганды, праздничных дополнений к публичным церемониям или образовательных текстов[253]. Однако именно этому жанру древнеримские авторы приписывали наименьший престиж. По мнению Цицерона, среди жанров существовало «что-нибудь более обработанное и совершенное» (sunt orationum genera et graviora et maioris copiae), чем хвалебная речь (laudatio), а в отношении хвалебной речи он высказался еще более пренебрежительно: будто она вообще не способна повысить престиж ораторского искусства (ad orationis laudem minime accommodata est)[254].

По сравнению с двумя другими жанрами классической риторики – судебной и совещательной речью – эпидейктическая риторика казалась гораздо менее подходящей для демонстрации ораторской силы и влияния оратора. В республиканском Риме ораторская слава достигалась путем убеждения сомневающейся публики в своей собственной точке зрения. Для этого подходили такие средства, как совещательная речь. Эпидейктическая риторика, напротив, имела дело с уверенностью (res certa) и, таким образом, была призвана укрепить и без того существующее согласие оратора и публики. Поэтому, если бы мы смотрели на гуманизм эпохи Возрождения глазами римлянина, мы вряд ли увидели бы в ораторском искусстве гуманистов эпохи Возрождения признак политического влияния, не говоря уже об успехе.

Даже когда гуманисты пытались имитировать формы совещательной речи, ораторская функция регулярно оставалась эпидейктической. Черновик обращения Фридриха к императорскому сейму, который Эней Сильвий составил в своем вымышленном диалоге Pentalogus («Пенталог»), содержал совещательную лексику, лишенную в то же время какого-либо совещательного смысла. Император должен был сказать своим слушателям: «Если вы действительно хотите помочь мне советом и делом, как я надеюсь, то моя цель – атаковать Италию». Здесь consulere et auxiliari («забота и поддержка») означало не взвешивание плюсов и минусов предстоящего решения, а ретроспективное согласие с уже принятым вышестоящим решением[255]. Совещательный язык Энея Сильвия тоже был в меру абсурдным, когда император сообщил немецким князьям и патрициям: «Я созвал вас, чтобы мы могли обсудить честь нашей нации»[256]. На этот раз зрителям была предоставлена свобода действий, хотя и в вопросе, где не требовалось никаких переговоров. Не было смысла рассуждать о выборе между честью и позором.

Публичная речь Энея Сильвия во Франкфурте в 1454 г. может быть еще более показательной, не в последнюю очередь потому, что она, как ни парадоксально, действительно была произнесена. Хотя он и выставлял напоказ совещательную структуру, подражая одной из величайших политических речей Цицерона, он никогда не позволял вопросу «за» или «против» войны с турками казаться сомнительным и, следовательно, спорным[257]. В этом отношении его слушатели были полностью согласны с ним, хоть и занимали при этом противоположные позиции. Немецкие князья и знать не могли представить себе участие в войне с турками и не видели причин для обсуждения этого вопроса. Два часа они слушали классическую латынь Энея Сильвия, вероятно, воспринимая ее как истинно римскую, поскольку большинство из них не понимали ни слова. После этого им дали немецкий пересказ, из которого они узнали, что гуманист не выдвинул для обсуждения ни одного конкретного предложения. Пока они еще выражали свое разочарование, Эней Сильвий раздавал письменные копии своей речи, тем самым заложив основу ее последующей славы. Тот факт, что его ораторская речь, несмотря на полный политический провал, имела литературный успех, свидетельствует о том, что его последователи-гуманисты были готовы подражать римским ораторам даже ценой ухода в эскапизм.

Аналогично дело обстояло и с гуманистической историографией. Будучи авторами исторических трудов, гуманисты претендовали и на новые политические полномочия, ссылаясь на общественный авторитет римских историков. В республиканском Риме историография изначально была связана с сенаторской должностью цензора, который, помимо прочего, должен был поддерживать достоинство сената, а также общественную мораль, напоминая современникам о поступках и обычаях их предков. Хотя в эпоху поздней республики римские историографы перестали сталкиваться с цензорами, они по-прежнему считали свой жанр хранилищем официальной памяти и тем самым противопоставляли его необъективным источникам, таким как архивы сенаторских семей с их родословными и преклонением перед «восковыми масками предков». Историк должен был быть судьей, а не защитником политических лидеров, поэтому историография должна была быть антипанегирической и антидинастической[258]. Эта претензия на беспристрастность все еще поддерживалась историками принципата и нашла свое классическое выражение в Annales («Анналы») Тацита начала II в. Автор, который также был сенатором, в начале своего труда заверил читателей, что написал его «без гнева и пристрастия» (sine ira et studio)[259].

Хотя гуманисты эпохи Возрождения стремились возродить образ историка как беспристрастного авторитета в вопросах политики и морали, они не были в состоянии сами выполнять эту роль, желая при этом оставаться интегрированными в политическую культуру правящих классов. Как историки, гуманисты должны были прежде всего возвеличивать и сохранять славу князя, города, региона или нации. Поэтому гуманистическая историография в подавляющем большинстве случаев была панегирической и редко антидинастической. Писать историю «без гнева и пристрастия» (sine ira et studio) в таких условиях было невозможно (если возможно вообще), и поэтому предложение Тацита служило в основном оружием против других историков, чья пристрастность вступала в противоречие с собственной пристрастностью[260].

Как авторы писем гуманисты также в основном не смогли обеспечить тот общественный образ, к которому стремились. После того как Петрарка сделал модным неформальное обращение к адресатам, в том числе к высокопоставленным лицам, Салютати попытался ввести в официальную переписку Флорентийской республики классические приветствия в единственном числе. Правящим семьям это не понравилось, и ему пришлось отказаться от этой идеи[261]. Последующие поколения гуманистов продолжали делать вид, что они общаются с высокопоставленными личностями на равных, тем самым соответствуя описанию Цицерона об обмене письмами как о «беседе с друзьями в отлучке» (sermo amicorum absentium). За свою жизнь Поджо Браччолини собрал три коллекции писем, в которых он неформально приветствовал своих корреспондентов, независимо от должности или ранга. Однако когда современные ученые нашли оригиналы писем Поджо, они обнаружили, что гуманист занимался, так скажем, изобретательной филологией. В оригиналах писем к высокопоставленным лицам сохранялось обращение в обычном величественном множественном числе[262].

Лишь немногие гуманисты эпохи Возрождения осознавали невозможность следовать по стопам Цицерона в Европе эпохи Возрождения. Одним из них был