Истоки национализма - Каспар Хирши

ролей, соответствующих тем, которые занимали их древнеримские идеалы. Их любимая роль оратора, убеждающего аудиторию в правильности политических решений, благодаря совершенному владению латынью и глубоким познаниям, оставалась иллюзией. Реальные политические функции, которые выполняли гуманисты, были совершенно иного рода.

Чтобы объяснить такое противоречие неудачи гуманистов как следствие их же успеха, мы должны рассмотреть миф гуманистов об успешном возрождении ими римской политической культуры в политических реалиях позднего Средневековья, в которых они возникли и действовали[246]. Публичные функции гуманистов выросли из двух научных традиций в средневековой Италии, из которых обе сделали официальную государственную коммуникацию профессиональной.

Более известной традицией является искусство составления писем (ars dictaminis), которую мы упоминали ранее, когда обсуждали, как Кристеллер понимал гуманизм. Ее можно описать как метод написания официальных писем, основанный на инструкциях Цицерона по составлению совещательной речи[247]. Ее истоки лежат в папских государствах конца XII в. Следуя примеру средневековой поэтики, искусство составления писем (ars dictaminis) углубило разрыв с античной риторикой, перенеся технику устного общения в письменную форму[248]. Таким образом, письмо стало средством убеждения, в то время как в Античности оно считалось диалогическим средством.

Специалисты, владевшие искусством составления писем (ars dictaminis), – учителя и практики, были типичной функциональной элитой. Они разрабатывали и осваивали инструменты политического использования, с которыми не могли справиться сами власть имущие. Если Цицерон или Цезарь писали или диктовали свои письма лично, то большинство средневековых правителей зависели от чужих слов и перьев, чтобы общаться друг с другом на расстоянии.

Второй научной традицией, подготовившей почву для политических функций гуманистов, было искусство публичной речи (ars arengandi). Это был метод составления публичных обращений для официальных мероприятий, и он использовался с середины XIII в.[249] Подобно искусству составления писем (ars dictaminis), он предлагал готовые формулировки для различных публичных целей, отказываясь тем самым от общих наставлений античных трактатов по риторике. Искусство публичной речи (ars arengandi) идеально соответствовало политическим реалиям итальянских городов-государств. До его появления народное собрание с говорящим названием concio – отсылка к римскому contio (см. раздел 4.1) – было основным институтом публичных выступлений. Именно здесь светские ораторы могли обращаться к своим согражданам для обсуждения политических решений.

Поскольку эта система не была полностью приспособлена для прекращения постоянного насилия и междоусобиц в городах-государствах позднего Средневековья, политическая компетенция народного собрания постоянно ограничивалась в пользу выборных комитетов. Введение искусства публичной речи (ars arengandi) проходило именно в этом контексте. Оно формализовало и ритуализировало публичную риторику и заменило гражданских ораторов риторически подготовленными чиновниками. Таким образом, процесс принятия политических решений постепенно скрылся за общественными кулисами, а публичное ораторское искусство приобрело преимущественно праздничную функцию, несмотря на сохранение некоторых дискуссионных форм[250].

В конце XIV в., когда первые гуманисты заняли свои кабинеты во Флоренции и других итальянских городах-государствах, этот процесс политического дисциплинирования и формализации уже давно шел полным ходом. Гуманисты поколений Салютати и Бруни не только стали его частью, но и активно помогали направить его в русло прочного олигархического правления. В конце этого процесса, в середине XV в., во Флоренции даже выборные комитеты потеряли право принимать политические решения, поскольку теперь они принимались в неформальных кругах, контролируемых семьей Медичи.

В своих чиновничьих функциях гуманисты совмещали задачи средневековых экспертов по составлению писем (ars dictaminis) и мастера искусства публичной речи (ars arengandi). Они составляли и оформляли официальную корреспонденцию городских властей и княжеских дворов, а также выступали с публичными речами по торжественным случаям, таким как государственные похороны или официальные приемы иностранных правителей или посланников. Во многих отношениях гуманисты продолжали традиции средневековой риторики. Например, жанры официального письма и официальной речи оставались тесно связанными друг с другом как формально, так и функционально. Многие речи гуманистов, включая ораторию Бруни о Нанни Строцци (Oratio in funere) и ораторию Кампано об Энее Сильвие (Oratio in funere), не только никогда не произносились, но и были целенаправленно обращены к читающей публике. Некоторые письменные «речи», такие как Laudatio Florentinae urbis («Похвала городу Флоренции») Бруни, также использовались правительствами во внешних отношениях в качестве инструментов пропаганды. Официальные гуманистические письма, в свою очередь, часто оформлялись в виде речи, которая отправлялась в письменном виде и, более того, зачитывалась адресатам вслух. Когда флорентийский канцлер Поджо Браччолини отправил королю Альфонсу V Арагонскому (1396–1458) поздравительное письмо по поводу заключения Лодийского мира в 1455 г., гуманисты при Неаполитанском дворе сначала скопировали текст на драгоценный свиток пергамента, а затем продекламировали его перед королем и его придворными[251].

Однако новое поколение гуманистов обещало правителям гораздо больше, чем их средневековые предшественники. Написание официальных писем и речей в якобы античном стиле должно было стать лишь малой частью большого проекта по превращению политических покровителей в героев древнеримского масштаба. Согласно логике вещей, обновление классической латыни могло бы создать потенциал для восстановления римской власти и явления правителей, подобные римским. Это была привлекательная идея для политической элиты итальянских городов-государств, которые уже давно соперничали друг с другом за официальное наследие Рима. И она должна была стать столь же привлекательной для европейских монархов – особенно для императора и короля Франции, – которые захватили Италию после 1494 г. в своем стремлении к созданию всеобщей империи. Другими словами, крайний анахронизм гуманистического политического мышления вызывал доверие и был желанным, поскольку стимулировал собственные анахроничные политические мечты политических элит.

Но даже если бы правители эпохи Возрождения и их окружение поверили некоторым обещаниям гуманистов и согласились «цивилизоваться» под их наставничеством, они не смогли бы предоставить им политическую роль, соответствующую древним ученым ораторам. Ни в одном государстве позднего Средневековья – республике или княжестве – политические решения не принимались публично, а значит, в процессе принятия решений не было и официального места для ораторов. Если гуманисты и претендовали на то, что они ведут деятельную жизнь (vita activa), какую вели древние ученые, такие как Цицерон и Саллюстий, то они глубоко ошибались, потому что, даже если бы они занимали государственные посты, они не могли бы действовать как государственные деятели сами по себе.

Особенно это касается так называемых гражданских гуманистов Флоренции – Салютати, Бруни и им подобных. Многие историки политической мысли принимали их саморекламу за чистую монету, оставляя незамеченным ее анахроническое качество. Квентин Скиннер, например, приписывает флорентийским гуманистам концепцию свободы как «свободу от вмешательства извне и свободу активно участвовать в управлении республикой»; однако он не уточняет, что эти гуманисты ничем не «управляли», если только не были рождены в правящих семьях[252]. Они выполняли приказы или, если им доверяли их покровители, действовали от имени принца или патрициата.