Истоки национализма - Каспар Хирши

качестве эксперта по гуманитарным наукам, были крайне неформальными. Не было ни официальных процедур, ни институционализированных обрядов посвящения. Гуманист не проходил определенную школьную программу, не заканчивал университета, не занимал определенной должности. Он общался с другими гуманистами, усваивал их языковые и научные навыки и так перенимал их модель поведения.

Такое отсутствие и институционализированной «процедуры набора», и официального звания, которое отличало гуманистов от ученых средневековых университетов, не обязательно было недостатком. Оно позволяло гуманистам плодотворно работать и множиться вне существующих научных институтов, а не блокироваться контролировавшими их традиционными элитами. Гуманистические исследования ширились, несмотря на то что большинство европейских университетов не торопились принимать гуманистов и даже позволяли им вести лишь подготовительные занятия для студентов, поступающих на высшие факультеты теологии, права и медицины. Поскольку гуманисты быстро завоевали покровительство городских правящих классов, они могли бросить вызов представителям институционализированного обучения с позиции, близкой к правительству, утверждая, что они более полезны для тех, кто отвечает за общественное благосостояние.

Однако крайняя неформальность гуманистического образования и сообщества имела и свои отрицательные стороны. В отличие от традиционных ученых мужей в университетах, монастырях или канцеляриях, гуманисты страдали от хронической неуверенности как в своем социальном статусе, так и в научной репутации. Как следствие, они испытывали потребность неустанно убеждать себя и других в собственных заслугах и значимости и одновременно принижать ученых-конкурентов. Обилие пышных комплиментов и словесной клеветы в гуманистическом дискурсе может быть, по крайней мере частично, объяснено этой системной незащищенностью. Неформальный статус studia humanitatis еще больше усложнил проведение границ между желанными и нежелательными типами ученых и самой научной деятельности. В других сферах обучения этой цели эффективно служили вручение или отказ в выдаче личных сертификатов, званий и должностей. В гуманистических кругах приходилось применять менее авторитетные и более деликатные средства. Решающее значение имели сети переписки, созданные ранними гуманистами. Письмо, написанное деятелем, могло стать как входным билетом в гуманистическое сообщество, так и приговором к бессрочному изгнанию. В начале XV в. не было лучшего подтверждения своего положения в этой гуманистической сети, чем получение письма от Эразма Роттердамского. Документ сей передавался по кругу, копировался и даже публиковался. Нередко его приходилось зарабатывать путем настойчивых упрашиваний и лоббирования посредников. Напротив, стать объектом насмешек или презрения в переписке выдающегося гуманиста означало исключение из сообщества, особенно если статус человека и до этого был невысок[224].

Учитывая все эти неформальные отношения и неуверенность в себе, гуманисты в значительной мере полагались на правящие классы в деле укрепления своего общественного авторитета. Таким образом, поведение по отношению к людям, находящимся у власти, было центральным аспектом их самообразования. Как я уже отмечал в главе 4, у средневековых ученых было две принципиальные роли, позволявшие им подчеркивать свой авторитет в политических вопросах.

Одна из них – функциональная элита. Главным требованием здесь была разработка мер, которые требовались правительству, но были слишком сложны для того, чтобы с ними справлялись сами правящие – например, адаптация римского права к современной политике экспертами-юристами. Функциональные элиты действовали как слуги, находящиеся в непосредственной близости от своих правителей и покровителей, а не как независимые авторитеты в вопросах политики. Для того чтобы оказывать политическое влияние, им необязательно было иметь публичную профессию.

Другая роль – роль духовной элиты. Это означало доносить «истину» до сильных мира сего, заявляя о более высоком авторитете и честности, чем управление и управляемые – как это делали священники, выступая в роли проповедников. Духовная элита должна была выступать в качестве независимых ученых, далеких от власти и питающих отвращение к материальным благам, демонстрируя, что они не пачкают свои руки земными делами. Однако политическое значение духовной элиты зависело от аудитории. Ее представители не рассуждали, а хвалили и порицали, требовали и предупреждали. В эпоху позднего Средневековья нищенствующие проповедники были, пожалуй, самой значительной духовной элитой.

Хотя эти две роли во многом были противопоставлены друг другу, некоторые ученые, например получившие юридическое образование священники, могли переключаться между ними. Однако важнее то, что у функциональной и духовной элиты была одна общая черта: они относились к управлению государством и учености как к четко разделенным областям. Средневековые юристы и священники редко причисляли себя к правящим классам и не призывали правителей становиться такими же учеными, как они сами.

Гуманисты с самого начала пытались разрушить это средневековое разделение на учение и управление и заменить его взаимной ассимиляцией ученых и правителей. Цель состояла в том, чтобы создать новую политическую сферу для науки и новую политическую роль для ученых. Возрождая двойное значение понятия humanitas («человечность», буквально: «нечто, присущее человеку») как политического опыта и человеческих чувств, о котором писал Цицерон (см. раздел 4.1), гуманисты обещали правителям, что те снова смогут стать политическими героями античного величия, если примут классическое образование.

Цивилизационная миссия, направленная на собственных покровителей, сопровождалась проявлением более высокого соучастия между остроумием и властью, литературным и политическим героизмом. Обращаясь к правителям, гуманисты переходили на новый тон. Петрарка подал пример, обращаясь неформально и к папе, и к императору и притворяясь, что находится на одном уровне с ними. В письме к императору Карлу IV от 1361 г. он писал: «Вы зовете меня в Германию, я же зову вас в Италию! Вы превосходите меня по власти, я – вас по делу»[225].

В XV в. гуманисты начали продвигать себя в качестве авторитетных политиков в соответствии с идеалом Цицерона как ученого оратора. Леонардо Бруни написал Vita Ciceronis («Жизнь Цицерона»), также известную как Cicero novus («Новый Цицерон»), в 1415 г. – в том же году, когда он получил гражданство Флоренции. Этот ученый выскочка особенно подчеркивал сочетание учености и государственной мудрости в своем герое. Цицерон благодаря своим деяниям в «общественных и частных делах» должен был называться не только «отцом своего отечества», но и «отцом нынешнего ораторского искусства и письма»[226]. Бруни утверждал, что выдающиеся достижения Цицерона как на государственном, так и на научном поприще были основаны на «одном и том же философском фундаменте»[227].

В 1428 г., через год после получения права быть гражданином Флоренции, Бруни написал свою знаменитую заупокойную ораторию о флорентийском патриции и кондотьере Нанни Строцци (Oratio in funere Ioannis Stroze), используя этот случай, чтобы представить гуманитарные науки как неотъемлемую часть флорентийской политической культуры. По его словам, науки эти были «наиболее соответствующими и достаточны для человеческого интеллекта» и «необходимы для частной и общественной жизни»[228]. Также, по мнению Бруни, именно возрождение гуманизма флорентийскими патрициями и доказывало статус города как истинного преемника древнеримской республики.

В городах-государствах с республиканским