Истоки национализма - Каспар Хирши

очень продуктивным способом было отказаться от представления о настоящем мире, перевернутом с ног на голову, и уйти в «блистательную изоляцию» классического пуризма. Другим вариантом стала хотя бы частичная попытка приспособить древнюю модель к современным обстоятельствам, чтобы оказать определенное влияние за пределами небольшой группы своих соратников. Построение национализма возможно отнести к последнему варианту. Можно даже сказать, что националисты-гуманисты выступили против других гуманистов, которые предпочитали воспринимать настоящее как извращение древнего прошлого. Они пытались примирить доведенный до крайности анахронизм с современностью, тем самым создавая новые противоречия между культурными и структурными реалиями, которые впоследствии станут движущей силой современной истории.

Определения гуманизма эпохи Возрождения в последние десятилетия основывались преимущественно на работах американца немецкого происхождения филолога и философа Пауля Оскара Кристеллера (1905–1999)[217]. Кристеллер отождествлял гуманизм с пятью предметными областями, которые относились к искусствам средневековой образовательной программы: грамматика, риторика, поэзия, моральная философия и история[218]. Наиболее важной из этих областей была риторика. Согласно Кристеллеру, гуманисты были «писателями и критиками, которые хотели не только говорить правду, но и говорить ее правильно, в соответствии со своими литературными вкусами и стандартами»[219]. Он называл их «профессиональными риторами» и считал преемниками средневековых специалистов по составлению официальных писем (ars dictaminis), которые использовали классовое ораторское искусство для письменной риторики.

Предложив свое определение, Кристеллер предпринял раннюю попытку освободить исторический термин «гуманизм» от семантического тумана, окружающего его употребление сегодня. Его ссылка на пять предметных областей была основана на объяснении понятия гуманитарных наук итальянским гуманистом Томмазо Парентучелли (1397–1455). Предложение Кристеллера историзировать и конкретизировать историческое понимание гуманизма было вполне обоснованным, не в последнюю очередь потому, что в рамках исследований Ренессанса существовала давняя и устоявшаяся традиция чрезмерно подчеркивать важность гуманизма в современности. Однако успех его определения дорого обошелся исследователям гуманизма. Вместо того чтобы предложить новые ответы на вопросы о значении гуманизма для современности или о влиянии гуманистов эпохи Возрождения на современную политику, Кристеллер отказался от постановки этих вопросов вообще. Таким образом, сделав изучение гуманизма Возрождения более серьезным, Кристеллер в то же время сделал его менее актуальным.

Кроме того, отождествление Кристеллером гуманизма с пятью предметными областями вряд ли отражает современное восприятие гуманистов – ни ими самими, ни другими. За исключением Парентучелли, большинство гуманистов выбрали другие критерии для описания себя. Они часто называли друг друга poetae et oratores («поэт и оратор»), выставляя таким образом экспертами в искусной речи и письме, а не специалистами по определенным предметам. Именно так правящие классы воспринимали и использовали их. Им было поручено составлять официальные письма, трактаты и речи, независимо от темы. В то же время – и это еще один недостаток подхода Кристеллера – лишь меньшинство гуманистов были «профессиональными» риторами в том смысле, что они именно зарабатывали на жизнь риторикой или имели официальную должность ритора. Гуманизм никогда не был связан с определенной профессией, образованием или званием. Можно было быть юристом или теологом, мирянином или клириком, дворянином или простолюдином – и все равно считаться гуманистом.

Рональд Г. Витт, один из многочисленных учеников Кристеллера, недавно предложил альтернативное определение, которое более точно отражает общее представление о гуманистах, а также имеет дополнительное преимущество – оно простое. Для Витта «лакмусом для идентификации гуманиста было его намерение подражать стилю древней латыни»[220]. Быть гуманистом – это прежде всего вопрос языкового поведения, а распознать гуманиста для привилегированных людей, обученных латыни, было делом нескольких секунд чтения или слушания. Трудно представить себе опознавательный знак с более высокой узнаваемостью.

Поэтому Витт сосредоточил свое обсуждение истоков гуманизма на стилистических изменениях в латинской поэзии и прозе между второй половиной XIII и первой половиной XV в. Его рассказ заканчивается утверждением гуманизма в качестве доминирующей литературной и политической культуры флорентийского и венецианского патрициата. К тому времени ведущим образцом античного стиля стал цицеронизм. С самого начала гуманистический цицеронизм был больше, чем просто литературный или ораторский стиль: по словам Витта, долгое время в сеньориях царил дух республики, и поэтому цицеронизм «мало что значил для влиятельных купеческих семей». Только когда гуманистическое образование стало отождествляться «с высоким социальным статусом, гуманизм нашел значительное число приверженцев» за пределами ведущих республиканских коммун[221]. Но и тогда он служил политическим целям, имевшим долговременное значение: «Обучаясь подражать стилю Цицерона с помощью произведений Цицерона, студент, независимо от того, проживает ли он в республике или в землях лорда, подвергался воспитанию в области гражданских ценностей»[222].

С таким пониманием гуманизма Возрождения Витт предлагает модифицированную и усиленную версию знаменитой теории Ганса Барона (1900–1988), впервые сформулированной в конце 1920-х гг., о том, что «гражданский гуманизм», разработанный флорентийским цицеронистом Леонардо Бруни (1369–1444), является истоком современного западного республиканизма. Другими словами, критика Виттом кристеллеровского определения гуманизма в конечном итоге приводит его к такому пониманию гуманизма, которое, в свою очередь, стало объектом критики Кристеллера[223].

Эта книга принимает определение гуманизма эпохи Возрождения Рональдом Виттом, а также разделяет его убеждение в том, что гуманистическое цицеронианство было гораздо большим, чем просто стилистическим подражанием. Однако она занимает иную позицию в отношении политических функций гуманизма. В ней утверждается, что его главной целью было не привитие гражданских ценностей правящим классам и тем более не пропаганда республиканских ценностей, а установление новой политической роли ученых по образцу идеала «ученого оратора» Цицерона (см. раздел 4.1). Далее он утверждает, что в политической культуре республик и княжеств эпохи Возрождения не было подходящего места для этой роли: пропасть, отделявшая ее от древнеримской республики, была гораздо шире, чем готовы признать большинство гуманистов, а с ними и многие современные историки. И, наконец, в ней подчеркивается, что быстрый и длительный успех гуманизма среди европейских правящих классов связан не с практической пользой для управления, а скорее с общей иллюзией об образцовости римской политики.

В качестве отправной точки нашего подхода к гуманизму эпохи Возрождения я предлагаю задать вопрос: как человек становился гуманистом? Последующий ответ будет кратким и во многом недостаточным, но его цель – обрисовать условия, в которых действовали начинающие и состоявшиеся гуманисты. Для того чтобы пользоваться репутацией поэта и оратора (poetae et oratores), недостаточно было слагать стихи и говорить на манер древних римлян. Кроме того, нужно было практиковать особый почерк – ошибочно считавшийся классическим (так называемый каролингский минускул); нужно было обучаться особым ритуалам, таким как написание писем; нужно было дружить с уже признанными гуманистами; и, наконец, нужно было демонстрировать свою принадлежность к ним и признание с их стороны. Все эти действия, ведущие к публичному признанию в