Истоки национализма - Каспар Хирши

Рис. 10. В верхней части этой гравюры на дереве (ок. 1500 г.) император Максимилиан I изображен как германский Геркулес (German Hercules), наделенный атрибутами греческого оригинала (дубина, львиная шкура, меч, лук и стрелы). В нижней же части он изображен как «славнейший правитель мира» (Mundi Monarcha Gloriosissimus), ведущий на войну различные народы, каждый из которых отмечен знаменем. Таким образом, эти два деления объединяют националистическую и империалистическую роли, отводимые императору в зависимости от политических обстоятельств. Morphart Creation / Shutterstock.com (реплика). Общественное достояние

Несмотря на развернувшиеся масштабы, националистический дискурс немецких гуманистов во многом был связан с внутренней пропагандой династии Габсбургов (см. раздел 5.6). Гуманисты не только заимствовали язык национальной чести из немецких мандатов и миссий, изданных Имперской канцелярией, но и позиционировали себя как ярых сторонников Императора, призывая немецких князей следовать его примеру. Выступая от имени многих своих друзей-националистов, Якоб Вимпфелинг в письме к Максимилиану от 1492 г. заявил о своей готовности «защищать честь и великолепие имени Вашей и нашей Германии» (honorem ac splendorem nominis tui Germaniaeque nostrae defendere)[303].

Немало националистов-гуманистов могли даже гордиться тем, что общались с императором лично. Некоторых, таких как Конрад Пейтингер из Аугсбурга, Виллибальд Пиркхаймер из Нюрнберга и Якоб Вимпфелинг из Страсбурга, время от времени просили дать оценку юридическим и историческим вопросам; другие, такие как швабский профессор Генрих Бебель и франконский рыцарь Ульрих фон Гуттен, имели честь получить увенчавшие их лавры из рук самого императора и написать речь для императорского совета; а избранным, таким как Конрад Цельтис, даже предлагали престижные должности, чтобы возрастить славу Максимилиана.

Однако никто из гуманистов-националистов не входил в ближний круг габсбургского двора и не участвовал в принятии императором решений. Максимилиан даже не просил своих сторонников-гуманистов участвовать в его собственных генеалогических и литературных проектах солидного размаха. Их держали на расстоянии, как пространственном, так и идеологическом. И в то время как гуманисты-националисты прочили себе роль наставников немецких правителей в делах политики, император даже не предоставил своим увенчанным лаврами поэтам достойного положения при дворе. Он относился к ним как к низшей элите, подобно герольдам, которые использовались в качестве официальных вестников в торжественных случаях[304].

Хотя Максимилиан во многом не оправдал ожиданий гуманистов-националистов, они продолжали почитать его как лидера немецкой нации. Однако они переопределили национальную повестку дня в направлении, совершенно отличном от политических приоритетов самого императора, которые были продиктованы династическими интересами. Вместо того чтобы поддержать генеалогические исследования Максимилиана, в которых династию Габсбургов прослеживали вплоть до троянцев, они высмеивали все попытки князей искать предков среди беженцев из Трои и выступали за чисто немецкое происхождение каждой немецкой династии. И вместо того чтобы называть короля Франции либо «нашим общим исконным врагом» (unser aller Erbfeind), либо «нашим дорогим братом» (unser lieber bruder), как это делал император в соответствии с политической целесообразностью[305], они предпочитали приписывать немцам «врожденную ненависть к французам» (genuinum odium in Gallos) и продолжали считать Францию «заклятым врагом немецкой нации» (teutscher nation abgesagten feind) в политически мирное время[306].

Если посмотреть на отношения между императором и националистами-гуманистами под другим углом, то можно утверждать, что удаленность от императорского двора на самом деле помогла многим выработать более последовательный и целостный националистический курс. Они использовали символическое покровительство Максимилиана в виде титулов и почестей для укрепления общественного авторитета, одновременно реализуя свои собственные литературные и политические проекты, касающиеся немецкой нации. За исключением нескольких инцидентов, император не проявлял беспокойства по поводу своих независимых сторонников. Если бы даже он беспокоился, то, вероятно, все равно не смог бы применить к ним жесткие санкции, поскольку они находились под защитой местных покровителей.

Чтобы заработать на жизнь, немецкие гуманисты опирались на различные ресурсы, среди которых хронически пустая казна дома Габсбургов занимала второстепенное место. Они могли бы получать пособие, пенсию, занимать должность в суде или муниципалитете, работать университетскими профессорами или преподавателями. Но чего они не могли делать, так это зарабатывать на жизнь своим гуманистическим писательским трудом. Гуманитарные науки (studia humanitatis) были не профессией, а призванием.

7.4. Националистическая изоляция и ассимиляция: взаимосвязь и созависимость

Националистический дискурс немецких гуманистов был отмечен двумя контрастными мотивами, схожими с мотивами реакции Николя де Кламанжа против обвинений французов в варварстве, но гораздо более обширными по заявленным претензиям. С одной стороны, в данном дискурсе немецкая нация описывалась либо как полностью цивилизованная, либо как нуждающаяся в цивилизации, исходя из принципа, что немцы могут победить в соревновании с другими нациями лишь в том случае, если будут обладать прекрасными манерами, элегантной речью, механическими изобретениями, литературными и художественными шедеврами и т. д. С другой стороны, он изображал немецкую нацию как абсолютно аутентичную, оправдывая это идеей о том, что немцы могли сохранить свою свободу и целостность только в том случае, если бы они оставались генеалогически чистыми, управлялись только своими соотечественниками, берегли ценности своих древних предков и отказывались от иностранных товаров и морали.

Современный наблюдатель, столкнувшись с этими двумя переплетенными мотивами, наверняка заметит некоторую идеологическую непоследовательность. Как описать их взаимосвязь и как объяснить тот факт, что гуманистические националисты, по всей видимости, не видели в них никакого противоречия? Интересно, что этот вопрос практически не задавался (не говоря уже, что не были даны ответы) специалистами по гуманистическому национализму. Некоторые его авторы уклоняются от него, отрицая любое понятие национальной аутентичности в гуманистических дискурсах и откладывая его появление до эпохи романтизма[307]. Чтобы найти развернутый подход к этой теме, мы должны вернуться к пионеру немецко-гуманистических исследований Паулю Иоахимсену (1867–1930). Он рассматривал два мотива аутентичности и цивилизации как симптомы глубокого разрыва между гуманистической «этикой» и «эстетикой», который привел к «периоду национального романтизма» (Periode der nationalen Romantik) в классицистическом декоре[308].

Хотя Иоахимсен продемонстрировал впечатляющее осознание проблемы, он совершил ту же концептуальную ошибку, что и те, кто полностью эту проблему отрицал. И никому оказалось не под силу контекстуализировать понятие «национальная аутентичность», поскольку все еще находились под впечатлением ее романтической фиксации как явления, укоренившегося и выраженного в народном языке[309]. Аутентичность, конечно, может быть сконструирована различными способами. Как мы видели в главе 6, большинство гуманистов причисляли просторечие к характерным чертам нации, но не к выражениям национального характера. Таким образом, невозможно было продемонстрировать «аутентичное» немецкое поведение, написав