Истоки национализма - Каспар Хирши

мошенническими измышлениями»[328]. Тритемий даже подозревал, что итальянские авторы уничтожили Bellorum Germaniae («Германские войны») Плиния Старшего, потому как они хотели, дабы истинная слава древних германцев оказалась забыта[329]. И Пиркхеймер предупреждал своих ученых соотечественников, чтобы они не доверяли никаким рассказам итальянских и римских историков:

Полные ненависти, они очерняют победы и славные деяния нашего народа; они представляют непреклонных людей нерешительными, гонителей – отступниками, а победителей – побежденными. Мы можем заметить, что каждый склонен восхвалять свой народ больше, чем чужой. Тем не менее, ничто так не отличает историю, как правда; если ею пренебрегать, история превращается в басню и бабушкины сказки[330].

Упреки в адрес иностранных историков за искажение прошлого Германии часто сопровождались критикой предыдущих поколений немцев за то, что они пренебрегли написанием истории своего народа. Пиркгеймер в том же отрывке сетовал на «печальную судьбу немецкого народа», которому не досталось историков, «сохранивших память о его особенно славных достижениях в надлежащем виде»[331]. Бебель в аналогичных выражениях восклицал, что «хочется рыдать и оплакивать несправедливое положение наших предков, ибо много среди немцев тех, кто свершил великие деяния, но некому было написать о них»[332].

Приписывание простой небрежности отсутствие былой национальной истории являлось, конечно, подходящим объяснением отсутствия в древнем прошлом немецких националистов, с которыми гуманисты могли бы себя отождествить. Однако это оказалось эффективным способом продемонстрировать важность и полезность собственных литературных начинаний. Благодаря гуманистам репутация Германии наконец-то изменилась к лучшему.

Критика немецких предков за неспособность защитить национальную честь свидетельствует о том, что дискурс о цивилизованной нации часто оказывался двуликим словно древний Янус. В конце концов, немецкие гуманисты не могли без риска объявить свою нацию полностью цивилизованной, поскольку в этом случае они подорвали бы свою собственную просветительскую миссию. Поэтому многие из них одновременно представляли Германию как цивилизованную нацию в глазах иностранных клеветников и как нацию, отчаянно нуждающуюся в цивилизации, в глазах немецкой аудитории. Таким образом, Италия рассматривалась и как враг, и как пример.

В своей лекции в Ингольштадтском университете Цельтис взбудоражил аудиторию, заявив, что «мы столь довольны своей никчемностью и уродливым варварством» и что «мы всегда готовы упрекнуть других словечками, типичными для школьников, но не чувствуем запаха собственной вони»[333]. В качестве лекарства его соотечественникам рекомендовалось брать пример с итальянцев:

Я не назову вам иной причины процветания Италии, кроме того факта, что ее народ превосходит нас в любви к литературе и ее совершенствованию, как ни в чем другом. Этим они внушают страх другим нациям, как силой оружия, и вызывают восхищение своей изобретательностью и трудолюбием[334].

Стать более цивилизованным, по мнению Цельтиса, означало также стать более могущественным. Таким образом, Германия после translatio imperii должна была, наконец, осуществить translatio studii. Естественно, он рассматривал не французов, а скорее итальянцев как теперешних обладателей универсальных знаний. Чтобы подчеркнуть, какие усилия еще необходимо приложить, чтобы превратить немцев в культурных людей, он не постеснялся изобразить своих соотечественников так, как это сделал Кампано: «Благородные господа, откажитесь от грабежа, который, как говорят, считается у нас добродетелью!»[335]

Гуманисты-националисты выражали свое недовольство отсутствием в Германии и германцах цивилизованности не только в публичных выступлениях, но и в переписке с коллегами-учеными и даже в частных записках. Вимпфелинг в письме к своему ученику Томасу Вольфу от 1503 г. признавал, что восхищается «способностями итальянцев, которые, с раннего возраста прекрасно образованные, учатся необходимым и полезным вещам». Что же касается его собственной нации, то он заключал: «Если бы мы в своих первых опытах только подражали итальянцам, по крайней мере, в нашем городе Страсбурге!»[336]

За восемь лет до этого Вимпфелинг поставил еще более трезвый диагноз состоянию немецкой культуры в комментарии к письму своего друга Дитриха Греземунда (1477–1512), который, живя в Падуе, признался, что завидует итальянской литературной славе (gloria litteraria). Вимпфелинг прокомментировал это:

То, что итальянцы презирают и высмеивают немцев и упрекают нас во всевозможных пороках, видно из того, что они называют «немцем» всякого, кого хотят отругать, а младенца или мальчика, сделавшего что-то плохое, отец называет «немецкой свиньей» <..> Если бы только они обвиняли нас ошибочно, а не справедливо! Большинство наших соотечественников – грубияны, свиньи и чурбаны, мелкие люди в пышных одеждах, в женских шляпках и туфлях, безумные, расточительные, пьяные, презирающие науки и прочая[337].

Чувство коллективной неполноценности, выраженное в этом отрывке, не было специфически немецким, как полагают некоторые историки. По сравнению с реакцией ранних французских гуманистов на полемические сочинения Петрарки (о чем говорилось выше), это было всего лишь явным признанием того же ревнивого восхищения, которое Кламанж и Монтрей косвенно выразили, опровергнув Петрарку просто подражанием ему.

Кроме того, осуждение варварства соотечественников было довольно привлекательным способом отметить собственную исключительность и подчеркнуть насущность добровольно принятой на себя просветительской миссии. В качестве основы своего цивилизаторского предприятия немецкие гуманисты основали литературные содружества (sodalitates). Идея создания ученого общества, которое представляло бы, культивировало и распространяло новое образование, была предложена Цельтисом. Вернувшись из двухлетнего путешествия по Италии в 1489 г., он вскоре заговорил о том, что собирается основать в Германии «Платоновскую академию», надеясь таким образом продвинуть вперед translatio studii[338]. Через несколько лет он начал воплощать свою идею в жизнь.

В отличие от порядков, заведенных в платоновских академиях во Флоренции и Риме, Цельтис представлял себе общество с общенациональным «владением» и несколькими региональными «представительствами». Эта концепция членства в литературных кругах по всей Германии (Sodalitas litteraria per Germaniam) была ранним выражением более позднего народного желания создавать ученые общества, представляющие всю нацию. Однако на бумаге все это выглядело гораздо более впечатляюще, чем на самом деле. «Литературное содружество для Германии» проявилось только в классификации писем от немецких корреспондентов, которые пересылал Цельтис. Он хранил их под рубрикой: «Рукописи писем и стихотворений литературного сообщества Конраду Цельтису». Таким образом, чести стать членом этого сообщества удостоился и император Максимилиан[339].

На региональном же уровне дело обстояло несколько иначе. В таких оплотах гуманизма, как Аугсбург, Страсбург и Вормс, время от времени устраивались общественные собрания, например, чтобы поприветствовать в городе известного гуманиста. Обычно участниками этих собраний были ученые-гуманисты и их местные покровители – образованные патриции, священнослужители и знать. Связь между ними также отмечалась в публикациях, официально издаваемых содружеством, и в письмах, отправленных ему. О том, как немецкие гуманисты воспринимали себя в качестве «содалистов», хорошо сказано в завершении письма племянника Вимпфелинга, Якоба Шпигеля, в отделение содружества