Истоки национализма - Каспар Хирши

должен был стать фрагмент восточноримского историка Петра Патрикия (ок. 500–565 гг.). В нем сообщается об инциденте, произошедшем во время разграбления Афин «скифами» в 269 г. Когда воины-мародеры «собрали все книги, чтобы сжечь их», один из них вмешался, сказав, что они должны позволить римлянам читать, потому что тогда «им не будет дела до войны»[363]. Петр Патрикий добавил: «Он сказал так по невежеству: если бы он знал о достоинствах афинян и римлян, о том, как они славились и словом, и войной, он бы так не сказал»[364].

В Bavarian Chronicle эта история предстает в совершенно ином свете и с противоположной моралью. Слово «скифы» было заменено «готами, баварцами и иными германцами», а их действия в Афинах описывались следующим образом:

Завоевав Афины, самый знаменитый имперский город в Греции с самой выдающейся во всем мире школой (hohe schule), они собрали большое количество книг на рынке, сложили их грудой и хотели сжечь. В этот момент встал солдат и отговорил их от этого, сказав: «Оставьте книги этим глупцам, грекам; пока они заняты ими, все они становятся негодными для войны, женственными существами, которые не могут защитить себя. Для нас лучше и удобнее, если они будут снабжены книгами и перьями, чем сбруей и оружием»[365].

Это утверждение не вызвало осуждения, а лишь молчаливое одобрение. Соответственно, Авентин утверждал, что термин «грубые германцы» (grobe Teutsche) использовали не только древние греки и римляне, но и сами древние германцы – как гордое самоназвание. Его немцы были не варварами, а примитивистами; не невежественными, а мудрыми; нецивилизованными не по природе, а по собственной воле. Они защищали свою национальную культуру, потому что она и в моральном, и в военном отношении превосходила греческую и римскую.

Авентин привел в пример еще один эпизод из истории Древней Греции, на этот раз из биографии Александра Македонского, написанной римским историком Квинтом Курцием Руфом в I в.[366] Короткий фрагмент обращения скифского посла к Александру был изменен и усилен в следующей декларации германского воина:

У нас, грубых немцев, не принято давать клятву и скреплять печатью дела, чтобы заявить о своей верности кому-либо; мы просто верим и доверяем друг другу, и каждый относится друг к другу так, как ему нравится; верить и доверять – это наше высшее поклонение; делать добро, давать верные советы и помогать друг другу – это наша религия, которой мы чтим Бога. Однако вы, умные греки, настолько осторожны и мудры, что не доверяете ни друг другу, ни другим людям; вы стремитесь, чтобы дела были скреплены печатью, вы должны принести ученую клятву Богу и всем его святым. Вы действительно прекрасный и глупый народ, если полагаете, что кто-то боится богов и следует за ними, когда он может не уважать их или даже сомневаться в их существовании[367].

В той же речи Александр Македонский был заклеймен как «убийца и грабитель», движимый «жадностью и алчностью». Такие характеристики заметно отличались от изображений македонского царя в древних и средневековых трудах. Возможно, Авентин отчасти использовал Александра и греков в качестве заместителей папы и итальянцев. В его рассказе о том, как древние германцы проявляли братскую любовь, а древние греки взывали к святым, был определенный лютеранский оттенок. Действительно, Авентин писал свою Bavarian Chronicle в 1520-х и начале 1530-х гг. В 1529 г. баварские власти ненадолго заключили его в тюрьму «из-за Евангелия» (ob evangelium). Но если он и симпатизировал протестантской вере, то не столько по теологическим причинам, сколько из-за националистического убеждения, что вера Лютера была порождением и выражением немецкой культуры.

Помимо героической истории стойкой мужественности и воинственности немцев, Авентин рассказал о другой, менее славной истории расцвета мужества соседней нации – о судьбе Франции. В то время как король Герман обучал своих германских соотечественников военным приемам, на другом берегу Рейна король по имени Бард разработал иную схему воспитания:

Он изобрел искусство пения, учредил большой хор, уделял особое внимание пирам и праздникам, учил людей танцам, пению, прыжкам и ухаживаниям <..> Это было отвратительно: к западу от Рейна учились танцевать и петь, что служит для шуток, стыда и развлечений, к востоку от Рейна учились воевать, наносить удары и колоть ножом, к чему стоит относиться серьезно[368].

Это один из самых ранних примеров широко распространенной банальности, характерной для национальных дискурсов раннего Нового времени – не только в Германии, но и в Англии и в других странах. В нем прослеживалась все возрастающая утонченность франкоязычной культуры и ее распространение при европейских дворах вплоть до «вырожденного» состояния французской нации, а также осуждалась гегемония французского языка, литературы и образа жизни как опасность для мужественности и целостности германской нации.

Авентин спроецировал этот процесс, едва начавшийся при его жизни, в прошлое, рассказывая о культурной самозащите величайшего национального героя немецких гуманистов Карла Великого. Таким образом, фигура, провозглашенная в средневековой историографии верховным правителем, вновь претерпела значительные изменения, на этот раз не в пренебрежительном смысле[369]. Как я уже подчеркивал в главе 4, первый средневековый император на Западе уже давно использовался для оправдания немецкого владения империей. Поэтому его определяли как человека, говорящего на немецком языке, родившегося и похороненного в немецких землях. Ключевым источником для этого стала Vita Caroli Magni («Жизнь Карла Великого») Эйнхарда, ученого при франкском дворе и клиента Карла Великого. Эйнхард не только описал смерть своего господина в Ахене, но и поведал о том, что император дал месяцам и ветрам новые имена «на своем языке»[370]. К счастью для немецких авторов последующих поколений, Эйнхард перечислил эти имена – они явно имели германское звучание. Там же Эйнхард представил Карла Великого как автора незаконченной грамматики своего языка, что, вероятно, было преувеличением, но все же стало замечательным материалом для немецких гуманистов, таких как Тритемиус, которые стремились относиться к королю франков как к одному из своих.

Авентин тоже изобразил Карла Великого гуманистом, но добавил контрастный портрет императора как националистического примитивиста. Для этого он объединил рассказы Эйнхарда и Ноткера Санкт-Галленского (ок. 840–912 гг.), который был автором сборника рассказов об императоре под названием De Carolo Magno («Карл Великий»). Отправной точкой Авентина стало описание внешности Карла Великого. Подчеркнув, что черты лица императора были «германского типа» (nach der Teutschen art), он описал его одежды:

Что касается платья и обуви, то он всегда придерживался немецкой манеры, принятой в то время: носил рубашку, куртку или плащ не намного дороже,