Истоки национализма - Каспар Хирши

опубликовал трактат The Arte of Rhetorique («Искусство риторики»), в котором высмеивал итальянизированных англичан (Angleschi Italiani), коверкававших английский, ходившими «с напомаженными, как у женщин, лицами»[384].

Любой, кто путешествовал за границей и был восприимчив к иностранному культурному влиянию, мог считаться загрязненным и заражающим соотечественников. Немецкие гуманисты особенно нападали на триаду священнослужителей, купцов и юристов – но не придворных, подражающих итальянской аристократической культуре, как предположил Питер Берк[385].

Важно правильно определить, какие социальные группы чаще всего подвергались стигматизации в этом смысле. В конце концов, у них было больше общего с гуманистами эпохи Возрождения, чем, вероятно, у любой другой группы. Они принадлежали к наиболее мобильной и образованной части общества и часто вступали в социальные отношения с иностранцами, поскольку их занятия выходили за пределы национальных границ. В этом смысле было вполне логично, что гуманисты тоже могли оскорблять друг друга как существ, национально нечистых. Гуттен подал пример, дав Эразму нелюбезный совет «переехать к своим галло-германцам», на что гуманист-космополит метко заметил: «Он изгоняет меня из Германии»[386].

Социальная близость или даже личное знакомство между клеветниками и оклеветанными можно рассматривать как еще один признак фундаментального противоречия, лежащего в основе концепции «подлинной нации». Люди, способные создавать и лелеять такую концепцию, как правило, имеют репутацию идеальных врагов, а не граждан, о которых они мечтают как о пуристическом сообществе. Чтобы почувствовать и сформулировать коллективную потребность в аутентичности, человек должен быть отчужденным и образованным. С этой точки зрения гуманисты-националисты выражали глубокое беспокойство относительно их социальных позиций и культурной идентичности, когда клеветали на юристов, священнослужителей и купцов как на скверных соотечественников. Поэтому нарушение национальной аутентичности следует рассматривать в значительной степени как внутреннюю агрессию, обращенную вовне.

8. Немецкий император для немецкого народа

Прежде всего, если нельзя иметь немецкого принца-курфюрста или принца, то король должен быть немцем по происхождению, чтобы честь нашей нации была сохранена, а простой человек удовлетворен.

Альбрехт Бранденбургский, архиепископ Майнца (Из записок, 1519)

Мы немцы по крови и нраву, по рождению и языку.

Карл I, король Испании (Письмо принцу-курфюрсту Саксонии, 1519)

Современному наблюдателю политическая система старой Европы может показаться полной противоположностью националистическому строю. Монархи в первую очередь преследовали династические амбиции, а не националистические цели. Они устраивали браки своих детей и внуков с иностранными правителями и, как следствие, регулярно правили – на вполне законных основаниях – народами, с которыми не имели ни общей культуры, ни общего языка. Действительно, династическая политика во многом противоречила национализму, и не в последнюю очередь потому, что она основывалась на наследственных правах, установленных в раннем Средневековье, когда понятие нации еще даже не предполагалось.

Однако позднесредневековый период, как и начало Нового времени, предоставляет множество доказательств того, что династическая политика как формировала националистическую культуру, так и сама формировалась ею. Влияние императора Максимилиана на гуманистический национализм в Германии не стало в этом отношении исключением. Многие короли выставляли себя образцами патриотического государственного мышления и защитниками национальной чести, одновременно культивируя свои семейные связи и выдвигая территориальные претензии по всей Европе.

Сейчас такое поведение, безусловно, выглядит противоречивым, но, что более важно для нас, в то время оно часто служило поводом для конфликтов. Многие монархи, унаследовавшие территорию, на которой они не выросли, сталкивались по прибытии со скепсисом или даже враждой со стороны населения. Большую роль в такой реакции могли сыграть националистические настроения. В конце концов, король-инородец рисковал нарушить основной принцип национальной свободы, согласно которому правитель и управляемый должны принадлежать к одной нации.

Чтобы добиться признания, король, родившийся на чужбине, мог либо продемонстрировать готовность быстро ассимилироваться с местной культурой, либо утверждать, что уже вырос в ней за границей благодаря кровным связям с местной династией. Карл Габсбургский (1500–1558), основной герой этой главы, в разных случаях использовал обе тактики – с неоднозначными результатами. Выросший при преимущественно франкоязычном дворе в Нижней Бургундии, он стал королем Испании в 1516 г. Когда в следующем году он вступил на престол, испанская аристократия встретила его с открытой враждебностью. Она утихла только после того, как Карл официально принял требования испанских кортесов как можно быстрее выучить кастильский язык, не передавать королевские должности иностранцам и назначать послами Испании только коренных испанцев[387]. Это соглашение показывает, что националистические настроения испанской аристократии были во многом связаны со стремлением к почету и синекурам.

Молодой король и его окружение быстро усвоили урок – и перевыполнили его. Начиная свою следующую кампанию за императорскую корону в 1518 г., Карл представлял себя как истинный немец. После успешного избрания он пережил опыт, противоположный тому, что был в Испании. В Германии его приветствовали как национального героя, но, спустя уже несколько лет, когда стало очевидно, что он не такой уж немец, каким притворялся, и что его огромная власть за границей ставит под угрозу амбиции немецких князей внутри империи, его стали осуждать как иностранного разрушителя немецкой свободы.

Выборные монархии, такие как империя, особенно полезны при анализе влияния националистических убеждений на досовременную политику, поскольку правила выборов в них были в целом более гибкими и адаптируемыми к меняющимся обстоятельствам, чем законы о престолонаследии в наследственных монархиях. Нам достаточно проанализировать выборы, где короли и принцы иностранных территорий выступали в качестве серьезных соперников, чтобы понять, насколько важным считалось гражданство кандидата на престол и как сильно это влияло на процедуру выборов. Императорские выборы 1519 г. – прекрасный пример.

Смерть императора Максимилиана в 1519 г. и последующий процесс, приведший к коронации его внука Карла, переменили рассуждения о национальном вопросе в Германии не меньше, чем ранняя Реформация. Оба события были во многом взаимосвязаны, но, поскольку их причины и последствия были в основном независимы друг от друга, я предлагаю проанализировать их по отдельности.

8.1. Национальность как условие избрания

Дискуссии о том, какое значение имеет национальность для обретения титула императора, имели интересную предысторию, и в XV в. произошел решающий поворот. Прежде чем мы рассмотрим все это подробнее, я хотел бы сказать несколько слов об общей ситуации в начале избирательной кампании.

Когда немецкие принцы-курфюрсты выбирали Максимилиана, их главные критерии вряд ли могли быть более противоречивыми: важность избрания императора немецкого происхождения подчеркивалась как никогда прежде, но на тот момент не было немецкого принца с достаточной силой, властью и деньгами, чтобы конкурировать с тремя иностранными кандидатами – королями Испании, Франции и Англии. В результате Карл I, Франциск I и Генрих VIII оказались в