Истоки национализма - Каспар Хирши

Когда в 1520 г. Шпигель написал свое письмо, содалистам оставалось совсем недолго наслаждаться триумфом. Изменялись научные приоритеты, дружеские отношения между гуманистами в пору ранней Реформации обострялись и робкая жизнь братства вскоре подошла к концу, а вместе с ней и гуманистические амбиции цивилизовать всю немецкую нацию.

7.6. Германия – «подлинная» нация

В своих попытках выписать и затем оберегать Германию как уникальную нацию, верную своим традициям и свободную от влияния извне, немецкие гуманисты действовали не в полной изоляции. Скорее, они усиливали и радикализировали два существующих политических дискурса, которые брали свое начало во второй половине XV в.: один – от немецкого духовенства, другой – от династии Габсбургов.

С восстановлением в Риме курии и подавлением соборного движения после 1450 г. папский аппетит к светской власти и великолепию постепенно возрос. Чтобы финансировать расходы курии, папы эпохи Возрождения создали сложную систему сбора пошлин и податей, которая стала моделью современного государства. В Германии высшее духовенство – епископы, аббаты и их юристы – первыми пожаловались на утечку денег немецкого народа в Рим, потому что они первыми почувствовали финансовое давление со стороны курии. К их Gravamina[341] вскоре добавились более популярные и более полемические «произведения» – трактаты, часто написанные уже представителями низшего духовенства. В них жалобы на финансовую эксплуатацию сочетались с широкими обвинениями Рима в упадке и безбожии. Немецкая нация, согласно этим посланиям, должна была не только положить конец кровопролитию, вызванному жадностью папы, но и защитить себя от вредоносного влияния курии, в которой доминировали итальянцы. К XV в. ведущие немецкие гуманисты подхватили этот ксенофобский дискурс, расширили его до отказа от всех латинских (welsch) культур и в то же время подготовили почву для взлета Реформации как национального движения против итальянизированного папства.

Дом Габсбургов, напротив, внес свой вклад в гуманистическую концепцию «подлинной нации», сочетая традиционную королевскую обязанность следить за нравственностью общества (disciplina morum) с протекционистской экономической политикой, облеченной в патриотическую риторику. Дисциплинарные меры в основном касались пьянства, сквернословия и одежды. В 1495 г. Вормсский сейм издал закон против публичного пьянства и сквернословия[342], 1497 г. императорский указ осудил также пышную одежду (Uberflüßigkait der Klaidung)[343]. В 1506 г. Максимилиан обратился к немецким сословиям «по поводу золота и шелка, которые теперь регулярно носят все люди, дворяне и простолюдины, в платьях и драгоценностях». Покупка роскошной одежды, по его словам, вредила нации: «Немецкая нация страдает и нищает», потому что «деньги и товары тратятся впустую и вывозятся из немецких земель в латинские» (Wellsche land). Эти ресурсы, утверждал император, были бы «более полезны для личного и общего блага немцев»[344]. В основе мотивации Максимилиана лежало желание развивать немецкую текстильную промышленность и тем самым связать внутри империи финансовый капитал, который затем стал бы доступен для налогообложения в казне Габсбургов. Подобная политика уже была введена во Франции при Людовике XI[345]. В то время как Максимилиан критиковал ввоз иностранной одежды по финансовым причинам, немецкие гуманисты взялись за эту же тему, чтобы выразить сожаление по поводу морального разложения немцев иностранными нравами.

Однако то, что привнесло совершенно новое измерение в гуманистическую концепцию «подлинной нации», – это построение исторического повествования, описывающего первоначальное состояние счастливой изоляции. Самым важным историческим источником для этого стала De origine et situ Germanorum («О происхождении и местоположении германцев», или кратко: «Германия») Тацита. Это произведение было обнаружено в немецком монастыре в середине 1450-х гг., а затем перевезено прямиком в Италию, где его впервые изучил и использовал в политических целях Эней Сильвий Пикколомини в зимние месяцы 1457–1458 гг., незадолго до своего избрания папой. Эней Сильвий использовал этот текст, чтобы противостоять Gravamina тогдашнего канцлера архиепископа Майнца Мартина Майера (ок. 1420–1471 гг.), который свои жалобы на финансовую эксплуатацию курией немецкого народа адресовал ему лично. В ответе Энея Сильвия этнографический очерк Тацита предстал как описание варваров, наказанных язычеством и нищетой[346]. Кардинал-гуманист использовал этот текст, чтобы доказать глубокую разницу между древней и современной Германией и поставить в заслугу курии то, что она цивилизовала и обогатила ее жителей. По его словам, обвинять Церковь в обнищании германского народа – значит кусать руку, которая его кормит. Утверждение Тацита о том, что германцы (Germani) были коренными жителями с чистой кровью, не упоминается.

Когда спустя сорок лет немецкие гуманисты начали комментировать Germania («Германию») Тацита, они объявили изображение Энеем Сильвием древних германцев злонамеренным искажением и предложили резко противоположное прочтение текста. Теперь древние немцы предстали как неиспорченные и непобедимые воины, ведущие простую и добродетельную жизнь, не нуждающиеся в писаных законах, благодаря своей высокой морали отвергающие иностранные привычки, товары и кровь, защищающие свою коллективную собственность и самобытность, любящие свободу и соблюдающие целомудрие.

Создавая такую националистическую интерпретацию Germania, немецкие гуманисты фактически неверно прочли текст Тацита, подобно Энею Сильвию. Они пытались извлечь четкое послание и ценностное суждение из этнографического описания, которое отказывалось делать однозначные выводы, проявляло сдержанность в моральных вердиктах и предлагало амбивалентные или даже противоречивые оценки как германской, так и римской культуры. Однако националистическая интерпретация оказалась настолько сильной, что даже современные ученые продолжают считать сочинение Тацита односторонним рассказом, в котором германцы представлены образцом мужественности, добродетели и независимости для деградирующей и порабощенной римской публики[347].

Главная причина, по которой этот небольшой этнографический очерк так очаровал немецких гуманистов (и последующие поколения немецких националистов), заключалась в том, что, за исключением нескольких разделов[348], он изображал германцев как полную противоположность римлянам, не определяя оппозицию, как можно было бы ожидать от римского автора, как иерархическую. Этот стилистический прием поляризации был применен ко всем аспектам жизни. Влажный, холодный и враждебный климат Германии противопоставлялся мягкой погоде Средиземноморья (глава 2/5), отсутствие денег и драгоценностей – римскому капитализму и театральным представлениям (глава 5). Немецкие срубы, землянки и разрозненные поселения противопоставлялись урбанизированной каменной архитектуре римлян (глава 16), немецкая нагота и практичная одежда – римской моде и тонким тканям. Германцы раскрашивали свои лица, чтобы напугать врагов, римляне – чтобы произвести впечатление на друзей и соотечественников (глава 38). Германцы затевали драку в порыве гнева и заканчивали ее кровавой бойней; римляне применяли насилие там, где этого требовали закон и разум. Германские женщины были целомудренными девами, верными женами и стойкими воительницами в отличие от утонченных и чувственных дам римской аристократии (глава 8/18–19). Наконец, германцы были коренным народом, «лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к