Истоки национализма - Каспар Хирши

и доказательством того, что немцы избавились от своих прежних варварских привычек. Таким образом, итальянцы больше не имели права «винить немцев в тупой инертности, так как они видят, что благодаря нашему мастерству римская литература будет процветать еще многие века»[318]. По мнению Бранта, изобретение буквенной печати возвестило о том, что за translatio imperii ad Germanos («переход империи к германцам») вскоре последует translatio studii. В Германии уже есть Цицерон, Вергилий и Гесиод, хвастался он, а вскоре у нее появится и свой Гомер. И если немцы всегда славились своей «преданностью и оружием», то вскоре они «превзойдут в изобретательности, эрудиции и поэтическом вдохновении и победят всех людей мира». Кульминацией гимна Бранта превосходству Германии стало сравнительное наблюдение, охватывающее всю историю Европы:

То, что было скрыто от ученых греков и искусных итальянцев, отыскал немецкий гений (ingenium Germanicum): новое искусство. Скажи мне, возделыватель итальянской земли, что у тебя есть такого, что могло бы сравниться с подобным изобретением? А ты, Франция, гордо выставляющая напоказ свои лоб и шею, можешь ли ты представить сравнимое произведение? Скажите, вы все еще зовете немцев варварами, учитывая, что это исключительно их достижение?[319]

Хотя немецкие гуманисты восхваляли изобретение печати, они, как правило, не уделяли особого внимания ее изобретателю. Хотя Иоганн Гутенберг уже был в то время знаменит, лишь немногие гуманисты упоминали его имя, не говоря уже о том, чтобы сделать из него национального героя. Вместо этого они представляли изобретение как коллективное достижение. Подобное отношение разительно отличалось от отношения к известным гуманистам, таким как Эразм Роттердамский или Иоганн Рейхлин. Однако оно все еще отражало традиционное различие между гуманитарными и механическими искусствами. Гуманисты, возможно, признавали, что в некоторых ремеслах и необходима изобретательность, но они продолжали считать их подчиненными более высоким профессиям. Это также объясняет, почему они так превозносили изобретение печати. Оно принесло огромную пользу по-настоящему свободным людям – таким, как ученые-гуманисты. Восхваляя его, они восхваляли свое собственное мнимое величие.

Перечисление местных изделий и людей с целью «ребрендинга» Германии как цивилизованной нации могло быть эффективной стратегией, однако стратегия эта была оборонительной. Некоторые гуманисты-националисты сочетали ее с более агрессивными мерами, прежде всего с прямыми нападками на иностранцев, обвинявших немцев в варварстве. Естественно, такой подход был направлен в первую очередь против итальянских гуманистов. Типичным аргументом стало обвинение их в неправильном использовании термина «варвар». Немецкие гуманисты, таким образом, воспользовались неоднозначностью термина, обусловленной его сложной историей. Вимпфелинг подчеркивал его религиозное значение, поскольку оно было введено римскими христианами поздней Античности и продолжало использоваться некоторыми итальянскими гуманистами, такими как Эней Сильвий:

Если, как пишет Эней, варварство было уничтожено христианством, а мы пестуем и любим религию, то нас незаслуженно и несправедливо бранят, называя – «варвары»[320].

Другие немецкие националисты придерживались светского понимания варварства, но переосмыслили его значение. Иреникус напомнил итальянцам, что латынь тоже изначально считалась варварским языком и что древние римляне ошибались, применяя этот термин не только к необразованным людям, но и – от безысходности – к тем, кто давал отпор Римской империи. В любом случае, утверждал он, с тех пор как империя перешла к германцам, лишь некоторые люди, «движимые завистью и оскорбленной гордостью, именуют нас “варвары”»[321].

Аналогично Ренанус выдвинул критику против французов, однако более изощренно. Если «варвар» означает необразованность, настаивал он, то варварство не может быть атрибутом нации, поскольку образование никакого отношения к национальной идентичности не имеет. Поэтому было «недопустимо», что французы относились к немцам как к варварам. «Кто не рождается варваром? – спрашивал он, – и кто не остается варваром, если не выходит из состояния невежества, познавая свободные искусства?»[322]

Если аргумент Ренануса сводился к исключению термина «варварство» из националистического дискурса, то уже в эпоху ранней Реформации Гуттен выбрал противоположный подход. Он просто ответил «любезностью на любезность», изобразив итальянцев и римлян вырождающимися, слабыми, скатившимися к варварству:

Если принять во внимание добрые нравы, добрую славу цивилизованности, рвение к добродетели, постоянство и целостность души, то [германцы] очень культурная нация (cultissima est natio), тогда как римляне обезображены самым крайним варварством. Прежде всего, они изнежены и развращены роскошью; затем – легкомысленны, по-женски непостоянны, редко религиозны, склонны к мошенничеству и злонамеренны в непревзойденной степени (quae vinci non possint)[323].

Такая агрессивная риторика была характерна для первых лет Реформации, когда Гуттен написал эту антиримскую полемику, но и в предшествующие десятилетия она не была редкостью. Некоторые немецкие гуманисты даже лично критиковали своих итальянских коллег за их высказывания в адрес немецкой нации. В 1498 г. Конрад Леонберг, цистерцианский монах и homo trilinguis[324], переписывавшийся с Рейхлином и Вимпфелингом, написал письмо малоизвестному Йосту Гальцу фон Руффаху, в котором выразил свое, мягко говоря, неудовольствие восхищением последнего перед Джованни Антонио Кампано. Этот гуманист из курии стал красной тряпкой для немецких националистов, потому что оказался посмертно разоблачен как лицемер. Он посетил Ратисбон в 1471 г., чтобы произнести на императорском сейме речь против турок, в которой планировал восхвалять немцев как «яркий и неиссякаемый источник благородства» во всех частях Европы (fontem nobilitatis vivum et perennem)[325]. Пока Кампано тщетно ожидал своего выступления на заседании, он писал итальянским корреспондентам, сообщая им, что немцы проявляют такую же приверженность к выпивке, как итальянцы к письму, и что Германия – это «в целом одна разбойничья пещера, и среди ее знати больший разбойник пользуется большей славой»[326]. В недвусмысленных выражениях Леонберг выразил свое отвращение к тому, что немецкий ученый осмелился восхищаться этим врагом своего народа:

Слабак, <..> рукоблуд, <..> эпилептик оскорбляет немцев, враждует с немцами, нападает на немцев! Я восхваляю его красноречие, его чистый и трезвый стиль; я ненавижу его клевету, не выношу ее и не могу вынести. Ты, мой мальчик, которого вскормила Германия, недостоин того, чтобы относиться к этому равнодушно. Я не стыжусь того, что я немец (ego me Germanum esse non vereor). Видишь, как музы теперь переместились из Лация в Германию, как они переместились из Греции в Лацию, – и все же Кампано осмеливается хвастаться, что он написал ту Ратисбонскую речь, которую «Италия читает, а Германия не может понять»[327].

Возможно, словарный запас Леонберга и не пришелся по вкусу утонченным поклонникам трудов Цицерона, но его яростную ксенофобию разделяли многие немецкие гуманисты. Цельтис подозревал, что найдется много иностранных историков, «которые на нашу доблесть отвечают шипением гадюк» и унижают «наши славные дела выдумками и