Истоки национализма - Каспар Хирши

Папа Григорий недолго наслаждался своей новой резиденцией: через два месяца после прибытия в Рим он умер. Кардиналы под давлением римского народа избрали его преемником итальянца Бартоломео Приньяно (1318–1389); он взял себе имя Урбан VI. Однако после конклава большинство кардиналов вновь покинули небезопасный город и избрали, на этот раз под давлением короля Франции, Роберта Женевского (1342–1397) антипапой. Приняв имя Климента VII, он вскоре вернулся со своими последователями в Авиньон. Затем последовал Великий западный раскол, который продолжался почти сорок лет, пока не был разрешен Констанцским собором в 1417 г. (см. раздел 5.2). С появлением двух соперничающих папских дворов напряженность между итальянскими и французскими политологами еще больше возросла.

Французские писатели, участвовавшие в дебатах с итальянскими гуманистами о культурном состоянии и статусе Франции и Италии, были тесно связаны парижским королевским двором, папским двором в Авиньоне или с обоими разом. В 1389 г. молодой теолог Жан Жерсон (1363–1429) призвал к созданию истории великих французов, чтобы отбиться от «язвительных и завистливых оскорблений ненавистников французского имени»[297]. Его формулировка прямо отсылала к нападкам Петрарки на Шокара и Исдена. Несколько лет спустя два других политических писателя, Жан де Монтрей (ум. 1418) и Николя де Кламанж (1360–1437), вознамерились окончательно опровергнуть клеймо варварства, наложенное на французов Петраркой и его итальянскими учениками. Они указывали на элегантную латинскую прозу французских авторов, утверждая, что литературное мастерство Франции уже давно превзошло итальянское. Кроме того, они утверждали, что французам теперь принадлежит первенство и в риторике; истина подчиняется мудрости (sapientia), а мудрость, по их мнению, не была сильной стороной Петрарки и итальянцев[298]. Таким образом, заключали они, translatio studii на французский язык был совершенно оправдан.

Несмотря на кажущуюся самоуверенность тона, открытые письма Монтрея и Николя де Кламанжа содержали послание совершенно иного содержания. А именно: их литературные стили больше не напоминали схоластическую латынь Шокара или Исдена; они скорее демонстрировали, прежде всего в случае Кламанжа, поразительное сходство с классической латынью ранних итальянских гуманистов. Действительно, десятью годами ранее, в 1384 г., Монтрей в неуклюжих выражениях умолял Салютати прислать ему несколько своих писем, чтобы научиться у него писательскому искусству. Просьба была услышана, и он стал подражать латинскому стилю Салютати, одновременно проклиная Италию как новый Вавилон, царство Плутона и пещеру, полную жадности и надменности[299].

Кламанж пошел дальше[300]. Он выразил презрение к литературному наследию Петрарки, утверждая, что почти не обращал внимания на его произведения, а если обращал, то от этого не было никакой пользы. Он относился к Петрарке как к позеру и болтуну, бездумно повторяющему за своими языческими кумирами. Однако в тех же письмах Кламанж прямо и косвенно свидетельствует о своем глубоком изучении тех же Цицерона и Квинтилиана, а также о своем глубоком знании произведений Петрарки. Лингвистически более одаренный, чем Монтрей, Кламанж стремился к двойной репутации «французского Петрарки» и «анти-Петрарки»[301]. Таким образом, он представлял самого себя как доказательство того, что французы, с одной стороны, находятся на одном уровне с итальянцами, а с другой – совершенно независимы от них.

В целом реакция Монтрея и Кламанжа свидетельствует о двояком отношении к итальянским гуманистам. Открыто отвергая навешанное на них варварское клеймо, они, должно быть, неявно принимали его, а потому и пытались избавиться от него, доказав свою гуманистическую позицию. Кламанж и Монтрей, очевидно, чувствовали себя обязанными переиграть итальянских хулителей Франции в их же игре, чтобы выиграть спор. И таким образом Петрарка, благодаря своему литературному авторитету и вопреки собственному отрицанию реальности, посмертно доказал свою правоту.

В 1394 и 1395 гг. Кламанж и Монтрей, писавшие свои публичные письма, еще не владели языком национальной чести; он начал формироваться лишь двадцать лет спустя на Констанцском соборе (см. раздел 5.2). Однако то, как они отреагировали на варваризацию французов Петраркой, оказалось прелюдией к моделям поведения тех гуманистов эпохи Возрождения за пределами Италии, которые даже сочтут за честь широкое состязание между нациями. К концу XV в. немецкие, французские, испанские и английские ученые заявили о себе одновременно как о гуманистах, прославляющих величие Италии, и как о борцах за свободную и самобытную нацию. В обеих этих ролях они заявляли о своем вкладе, вносимом в дело укрепления чести своей нации.

7.3. Независимые сторонники императора: гуманисты-националисты в Германии

Итальянские гуманисты XV в., за редким исключением, продолжали изображать неитальянцев «варварами» и регулярно выражали свое изумление, сталкиваясь с иностранным ученым, который доказал, что способен написать несколько правильных предложений на классической латыни. От них по-прежнему более прочих доставалось французам, хотя Великий западный раскол миновал и Риму как резиденции папства больше ничего не угрожало. Однако французы по-прежнему представляли наибольшую проблему для итальянцев, которые добивались признания своей родины как центра европейской письменности. Французы же подвергались наибольшему осуждению, потому что они были наименее «варварскими».

Ситуация значительно изменилась, когда иностранные правители вторглись в Италию после 1494 г. Немецкие ландскнехты помогли возродить старые стереотипы о дикарях с севера, грабящих цивилизованные страны и оставляющих после себя лишь смерть и разрушения. Пока Италия превращалась в общеевропейское поле боя, а немцы становились объектом внимания итальянских полемистов, Максимилиан I обосновался в Германии. После его восшествия на престол в 1493 г. гуманизм быстро укоренился в городских центрах южной Германии, многие из которых были оплотом династии Габсбургов. Возможно, благодаря этому Максимилиан получил неофициальный титул германского Геркулеса (Hercules Germanicus) (рис. 10).

Ведущие немецкие гуманисты вскоре приобрели репутацию убежденных защитников немецкой чести от иностранных государств. Учитывая ситуацию с Итальянскими войнами, они чувствовали себя вынужденными противостоять не только более громкой варварской риторике итальянцев, но и гегемонистским амбициям французов и самоопределяющейся военной мощи швейцарцев. Их литературная деятельность породила многополярные рассуждения о национальной чести, которые охватили все направления сравнения, связанные с престижем.

Немецкие гуманисты восхваляли достижения своей нации в военном деле и в территориальной экспансии, ее христианское благочестие, общественную мораль и гостеприимство, технические достижения и свободные искусства, светскую и церковную архитектуру. Они отмечали природные богатства немецких земель: мягкий климат, топографическое разнообразие, минеральные ресурсы, плодородные почвы и прекрасные условия для виноградарства. Не забывали они упомянуть и о своей роли хранителей памяти о национальной истории и авторов изящной литературы.

Поскольку литературное мастерство также стало предметом национальной конкуренции, гуманисты смогли превратить в национальных героев даже тех своих коллег, которые игнорировали конкуренцию между нациями или же выступали против нее. Французские и немецкие гуманисты в один голос настаивали на том, чтобы Эразм, родившийся в бургундских Нидерландах, публично объявил себя представителем своей нации, чтобы они могли