Истоки национализма - Каспар Хирши

стихи немецким книттельферсом (Knittelvers) вместо латинского пентаметра (Pentameter)[310]. Вместо этого национальная аутентичность основывалась на таких идеях, как чистая кровь, коренное происхождение, традиционная одежда и пища, простота и отсутствие тяги к извращениям.

Сравнение гуманистического национализма с современным также может помочь лучше понять взаимосвязь между мотивами цивилизации и аутентичности. Хотя современные концепции национальной аутентичности сильно отличаются от гуманистических, важно видеть, что они также были переплетены с резко контрастирующими мотивами. Немецкие романтики, например, представляли свой национальный язык одновременно как источник немецкой идентичности и как источник происхождения всех языков. Точно так же они принимали простонародную поэзию Средневековья и за литературное воплощение немецкой исключительности, и за основу новой «универсальной» поэзии. И когда «классицист» Вильгельм фон Гумбольдт назвал язык «дыханием, самой душой нации» (Der Odem, die Seele der Nation selbst), он сделал это в рамках универсальной теории сравнительного языкознания[311].

Таким образом, то, что показалось Иоахимсену специфическим противоречием ренессансного гуманизма, позднее разрешенным романтизмом, на самом деле предстает общим условием для построения «аутентичной нации». Это наблюдение хорошо вписывается в нашу теорию национализма. Если формирование различных наций так тесно переплетено, как я утверждаю, то концепции «национальной аутентичности» могут быть разработаны только в рамках взаимодополняющего дискурса, который связывает одну нацию с другими и тем самым делает возможными их сравнение и конкуренцию. То, кажется идеологически несовместимым браком изоляции и ассимиляции, на самом деле является функциональной необходимостью; гуманистические мотивы цивилизованной и аутентичной нации – это фактически две стороны одной медали.

Однако авторы и сторонники «аутентичной нации» неизбежно ставят себя в неловкое положение: чтобы развить свой идеал коллективной аутентичности, они должны иметь образование, обеспечивающее им глубокое знание культур, которые они отвергают как чуждые или неаутентичные. Другими словами, у них есть все основания исключить себя из пуристского сообщества, о котором они мечтают. В этом смысле Иоахимсен был прав, говоря о противоречии, присущем гуманистическому национализму, но он ошибался, полагая, что его можно разрешить в рамках националистического дискурса.

Показательно, что гуманистические мотивы цивилизованной и аутентичной, подлинной нации часто включались в одни и те же тексты бок о бок. Оба они были встроены в исторические аргументы, опирающиеся на разнообразные – в основном литературные – источники. Их использование предоставляло гуманистам идеальную возможность применить, продемонстрировать и отточить свою филологическую компетентность. Они предлагали перечитать известные тексты, такие как Vita Caroli Magni («Жизнь Карла Великого») Эйнхарда начала IX в. Они пытались навязать свою интерпретацию вновь обнаруженных текстов, таких как Germania («Германия») Тацита конца I в. Они извлекли из немецких монастырей неизвестные литературные сокровища, такие как поэтические и драматические произведения канониссы-бенедиктинки Хротсвиты Гандерсгеймской конца X в., которые Цельтис нашел около 1494 г. и отредактировал в 1501 г. А иногда они сами изобретали древнегерманские источники, такие как Duodecim ultimi Hunibaldi libri («Хроника Гунибальда») VI в., каролингская история франков, «найденная» Иоганном Тритемиусом, но никогда не виденная никем другим – и позже защищаемая как подлинный документ романтиком Йозефом Гёрресом (1776–1848) в журнале Фридриха Шлегеля (1772–1829) Deutsches Museum («Немецкий музей») в 1813 г.

Националисты-гуманисты при сборе своих источников античного и средневекового происхождения руководствовались в основном двумя критериями. Документ должен был либо содержать информацию, которая могла бы быть истолкована как относящаяся к немецкой нации, либо быть написана автором, которого можно было бы идентифицировать как немца. Первые, как правило, считались тем более ценными, чем более лестной оказывалась содержащаяся в них информация, в то время как вторые считались тем более престижными, чем выше оценивалось их литературное качество.

Собирая, переставляя и интерпретируя эти источники, гуманисты конструировали «историю германцев» (res Germanorum), разительно отличающуюся от средневековой истории спасения как по форме, так и по содержанию. Они использовали типично гуманистические жанры, такие как филологический комментарий и эпитома, и заменили телеологическую перспективу конца времен на акцентирование славы Германии в настоящем и в скором будущем. Даже те гуманисты, которые придерживались традиционного жанра хроники истории, часто превращали его в проводник новых националистических идей.

7.5. Германия – (почти совсем) цивилизованная нация

Чтобы доказать статус Германии как цивилизованной нации, гуманисты приводили самые разные доказательства. Иоганн Тритемий составил каталог ученых германцев, чтобы разоблачить тех «лживых панегиристов [немецкого] народа», которые называли германцев варварами[312]. Бебель собрал несколько сотен немецких пословиц, перевел их на латынь и опубликовал в 1508 г. в качестве доказательства того, что древние германцы обладали народной «философией»[313]. Швабский гуманист предположил, что эта философия была создана истинным мудрецом, который научил германцев «мудро, метко и изящно» изъясняться[314]. Чтобы продемонстрировать это, он сопоставил некоторые немецкие изречения с аналогичными изречениями римских авторов.

Якоб Вимпфелинг не только отметил высокий уровень немецкой учености, но и подчеркнул достижения немецких художников и архитекторов. Среди живописцев он считал наиболее выдающимися тех, кто продавал свои работы за границу. Одним из таких был его современник Альбрехт Дюрер (1471–1528), которого Вимпфелинг назвал «самым выдающимся художником нашего времени»:

В Нюрнберге он пишет превосходные картины, которые перекупщики переправляют в Италию, где они получают признание самых известных художников не меньшее, чем работы Паррасиоса или Апеллеса[315].

Что касается архитектуры, то Вимпфелинг просто указал на одну часть одного здания, чтобы продемонстрировать, что немцы «превосходят все другие народы в искусстве строительства». Это было именно то здание, которое двести семьдесят лет спустя выбрал для аналогичной цели молодой Иоганн Вольфганг Гёте в своем фундаментальном трактате Über deutsche Baukunst («О немецком зодчестве»): Страсбургский собор. Вимпфелинг отнесся к башне как к самому лучшему компоненту:

Своими рельефами, статуями, изображениями и изображениями различных вещей он легко превосходит все другие здания Европы. Высота его более 515 локтей. Это чудо, что такое огромное сооружение может быть возведено так высоко[316].

Собор в родном городе Вимпфелинга действительно был одним из самых высоких зданий в Европе, но наш гуманист, возможно, увлекся как своим национализмом, так и местным патриотизмом, когда указывал его высоту. Его цифра в 515 локтей оказалась неточной. Высота башни, строительство которой было завершено в 1439 г., составляет 142 метра. Если учесть, что в то время на юго-западе Германии локоть равнялся 53–60 сантиметрам, то высота башни составляет около 258 локтей – лишь половина от заявленной Вимпфелингом величины.

Пожалуй, не было ни одного достижения, которым немецкие гуманисты гордились бы больше, чем печатным станком, изобретенным несколькими десятилетиями ранее. Он стал главным козырем в их восхвалении Германии как «счастливого творца искусств» (felix Germania inventrix artis)[317]. Цельтис считал его самым полезным новшеством всех времен