Истоки национализма - Каспар Хирши

ним другими народами и теми переселенцами, которым они оказали гостеприимство»[349], тогда как римляне были иммигрантами в Италию, испытавшими сильное влияние греческой культуры и правившими империей с переменчивым и многонациональным населением (глава 2).

Насколько неоднозначным было большинство этих противопоставлений, можно проиллюстрировать на примере центрального мотива немецких националистов – германской свободы (libertas Germanorum), которая, в отличие от римской автократии, попеременно ассоциировалась с военной мощью (глава 37), внешней угрозой Риму (глава 33), постоянной воинственностью (глава 14), недисциплинированностью и неэффективностью (глава 11), опасным для себя безрассудством (глава 24), варварской неразумностью и подлинной искренностью (глава 22). Германцы, как их изображает Тацит, отнюдь не были благородными дикарями, воспитанными природой в духе свободы, простоты и честности. Они скорее соответствовали стоическому типу характера человека страстей (homo iracundus), описанному как холерический, суеверный, агрессивный, нетерпеливый, непостоянный и быстро утомляющийся[350].

Также ключом к разгадке ценностных суждений, скрытых в Germania Тацита, может быть стоическое мышление. Описывая германскую и римскую культуры как полярные противоположности, римский автор, вероятно, критиковал обе в равной степени. То, что он неявно представлял в качестве идеального общества, было, напротив, срединным путем, удаленным от всех крайностей, одновременно управляемым мужественностью и разумом, поддерживающим свободу и порядок.

Таким образом, хотя немецкие гуманисты широко цитировали и комментировали Germania Тацита, они рисовали совсем другую картину своих предполагаемых древних предков. Двусмысленность заменялась ясностью, а негативные подтексты утверждались прямо положительно. Приведем лишь несколько примеров: мотив исконности и чистоты крови сочетался с идеей исконной знатности и противопоставлялся римской «грязи народов собранных отовсюду» (passim collecta populi colluvies)[351]. Тем временем мотив беззакония был превращен в доказательство природной доброты немцев: «Наша справедливость, – утверждал Бебель, – присуща нашему гению по милости природы (naturae bonitate), а не сформирована законами, и даже если я признаю, что когда-то мы были грубыми и необузданными (rudes et barbaros), незнание порока помогло нам больше, чем знание добродетели помогло другим народам»[352].

В конечном счете мотив немецкой свободы был освобожден от любых ассоциаций с хаосом и саморазрушением и сведен к идее свободы внешней. В этом смысле он служил главным образом для того, чтобы подчеркнуть полное неприятие древними германцами иностранного влияния и их твердое намерение доминировать над другими народами. Авентин ссылается на одного из ранних королей германцев: «Король Герман хотел, чтобы германцы были самым свободным народом во всем мире, превосходящим все другие народы и никем не побежденным»[353].

Хотя Тацит предоставил прекрасную основу для построения подлинной нации, немецкие гуманисты также опирались на ряд других источников, как древних, так и средневековых, чтобы поддержать свой исторический рассказ о намеренно выбранной и яростно защищаемой национальной изоляции. Основываясь на Плинии Старшем и других древних этнографах, которые пытались согласовать различные названия, используемые греками и римлянами для варварских народов, гуманисты-националисты отождествляли с германцами все собирательные термины, предназначенные для северных лесных варваров[354]. Если современные им итальянские гуманисты по-прежнему ассоциировали эти названия с военными разрушениями и культурным мраком, их немецкие коллеги добавили их к основным событиям ранней национальной истории. Бебель составил длинный список племенных названий, которые якобы принадлежали германцам, «франков, бургундов, готов, вандалов, гепидов, ругиев, герулов, турцилингов, лангобардов, норманнов, пиктов, квадов, шотландцев, англов, швабов и саксов» – и, конечно, не позабыл он про гуннов[355]. Иоганн Авентин пошел еще дальше, предложив этимологическое объяснение такому разнообразию собирательных терминов:

«Скифы», «кимбры», «геты», «даки», «дани» – это не имена собственные народа, а нарицательные имена воинов, как в наше время швейцарцы[!] и ландскнехты. Скифами мы зовемся потому, что древние германцы умели хорошо стрелять из лука, готами – за наши добродушие (güte) и добродетель, кимбрами – за воинственную (kriegparn), мужественную храбрость[356].

Превратив названия племен в воинские титулы, Авентин создал единый германский фронт против Римской империи. Таким образом, почти все поражения римлян на европейском континенте могли быть объявлены победами германцев, как это и было в Bavarian Chronicle («Баварская хроника») Авентина.

Авентин не был первым, кто прославлял своих предков за то, что те неоднократно наносили ущерб и в итоге разрушили Римскую империю. Иоганн Коклеус (1479–1552), немецкий гуманист с довольно слабыми националистическими наклонностями, который позже защищал Римскую церковь от Реформации Лютера, уже в 1512 г. заявил, что «все те народы, которые столь часто побеждали и в конце концов уничтожили бывшую мировую державу, Рим и всю Италию, были германцами»[357]. Коклеус выражал ту же антиримскую национальную гордость, что и другой умеренный националист, Ренанус, когда приводил «триумфы готов, вандалов и франков» в Италии и Риме в качестве примеров германской славы[358].

Кохлея и Ренана можно считать умеренными националистами, поскольку они не присоединились к другим немецким гуманистам, требуя и прославляя широкомасштабное национальное сопротивление иностранному влиянию. Авентин и Гуттен, например, систематически искали доказательства такого сопротивления в произведениях античных и средневековых писателей. Оба ссылались на рассказ Флора о легионах Вара, вырезанных германскими воинами в 9 г., утверждая, что его описание особых жестокостей, совершенных в отношении юристов, документирует раннее неприятие германцами римского закона и римских законников[359]. Если римский историк указывал на зверства варваров, чтобы вызвать чувство ужаса у своих «цивилизованных» читателей, то немецкие гуманисты с гордостью рассказывали о тех же зверствах, чтобы лишний раз задокументировать последовательное отношение своих предков к иностранным захватчикам.

Гуттен, который, кстати, дважды ездил в Италию для изучения права, провел прямую линию между древним и недавним прошлым, заявив, что «эти маленькие доктора [права]» еще были «неизвестны» в Германии во времена его деда. «Прошло совсем немного времени, – добавлял он, – и они вторглись со своими красными шляпами, чтобы, подобно буре, опустошить всю Германию как им заблагорассудится»[360]. Таким образом, он призвал своих соотечественников снова прогнать их и восстановить старое доброе «верховное право Германии» (summum jus Germanorum)»[361]. Такой риторикой Гуттен и другие гуманисты отдали дань народной ксенофобии, которая уже довольно была направлена против знатоков римского права. Например, листовка со стихами на немецком, опубликованная в 1493 г., призывала немецких князей раз и навсегда изгнать «кровопийц» (Blutsauger), что «принесли в нашу страну чужеземные законы»[362].

Было достаточно сложно объявить представителей ученой профессии иностранными захватчиками, особенно когда из их среды вышли такие известные немецкие гуманисты, как Рейхлин, Брант и Пейтингер. Ситуация стала еще более неловкой, когда Авентинус прославил древних германцев как убежденных врагов книги. При этом он сослался на эпизод, якобы имевший место в Афинах поздней Античности. Авентин не указал свой источник, но оригинальным рассказом об этом эпизоде