Истоки национализма - Каспар Хирши

По условиям этого состязания король Англии, безусловно, был наиболее уязвимым, а король Испании – наименее. Однако интенсивная агитация французского и испанского королей свидетельствует о том, что вопрос о «самом немецком» иностранном короле оказался решен лишь незадолго до выборов. Нельзя исключать и того, что именно казна Габсбургов (а точнее, займы, предоставленные Габсбургам семьей Фуггеров[388]) в итоге перевесила чашу весов.

По крайней мере, небольшая часть огромных взяток, уплаченных Карлом, была передана непосредственно юридическим советникам принцев-выборщиков. Среди них были люди, которые вели дискуссию о национальности как о важном критерии выбора.

За несколько месяцев до выборов герцог Фридрих Саксонский, защитник Лютера и один из самых уважаемых принцев-выборщиков, обратился к ученым своего университета в Виттенберге и к советникам своего кузена Георга Саксонского с просьбой дать совет «о том, как в соответствии с законом должны проходить выборы римского короля и будет ли иметь на это право лицо, не принадлежащее к германской нации»[389].

Все семь юристов, представивших свои доклады, согласились с тем, что римский император должен быть германцем. Подтвердив, что Карл Испанский соответствует этому условию (в конце концов, он был внуком Максимилиана), они отказались (с вескими, но сомнительными мотивами) принять претензии Франциска на его происхождение от Карла Великого. Таким образом, большинство судей отдали явное предпочтение кандидату от Габсбургов; только один из них пришел к выводу, что лучшим выбором был бы немецкий принц в целом и курфюрст Саксонии в частности[390].

Как юрисконсульты обосновывали свои доводы относительно национальности кандидата? Важным доказательством стал документ – декреталия[391], изданный папой Иннокентием III в 1202 г. и позже озаглавленный Decretale Venerabilem. Изначально декреталия была призвана подтвердить право папы вмешиваться в выборы римского короля, если он считал кандидата неприемлемым. Однако важность этого документа заключалась в том, что для подтверждения притязаний папы в нем излагалась краткая история создания империи. Ключевым моментом было то, что Апостольский престол «передал Римскую империю в лице Карла Великого от греков к германцам» (Romanum Imperium in personam magnifici Caroli a Graecis transtulit in Germanos)[392]. Основываясь на этой лаконичной формулировке, юристы 1519 г. привели свои доводы. Они могли быть уверены в его обоснованности, поскольку выдвинули ее не первые.

Тем не менее их вывод был, мягко говоря, не по душе автору Decretale Venerabilem. Его мысль заключалась в том, что translatio imperii ad Germanos («переход империи к германцам») отражалась в избирательном праве немецких князей-выборщиков, а не в национальности императора. Мы можем сказать это с уверенностью, потому что в декреталии также уточнялось, кто не имел права претендовать на престол (и, следовательно, мог быть отвергнут папой). В списке критериев исключения значились «отлученные от церкви», «тираны», «идиоты», «еретики» и «язычники» – но не иностранцы![393] Чтобы добавить критерий национальности, как это сделали юристы в 1519 г., нужно было прочитать документ очень избирательно.

Вероятно, первым ученым, который прямо заявил об этом, был итальянец Николо де Тудески, прозванный Панормитанусом (1386–1445). Он был активным сторонником концилиаристского движения на Базельском совете (1431–1449). Основываясь на новом толковании Панормитанусом Decretale Venerabilem, Петер фон Андлау (1420–1480), профессор права Базельского университета, в 1460 г. утверждал, что передача Римской империи «прославленной германской нации» должна пониматься как «активная и пассивная» (active et passive). Другими словами, и избиратели, и избранные должны быть немцами. Фон Андлау сделал это замечание в Libellus de Caesarea monarchia («Брошюра о Цезарейской монархии»), которую он посвятил императору Фридриху III[394]. Таким образом, почти с самого начала полностью «германизированное» переосмысление Decretale Venerabilem было связано с династией Габсбургов.

Несколько десятилетий спустя гуманисты-националисты регулярно ссылались на декреталию, чтобы доказать, что Карл Великий был немцем, а не французом, и что, следовательно, французские короли не имели права на императорский престол[395]. К 1519 г. фраза «передал <..> в лице Карла Великого <..> к германцам» была полностью вырвана из своего первоначального контекста. И таким образом стало возможным убедительно доказать, что национальность императора была решающим элементом во владении Германией империей.

Экспертные заключения юрисконсультов были немедленно использованы для ослабления кандидатуры Франциска I. Георг Саксонский, назвавший французов «прирожденными врагами немецкого языка» (erbfint Deutzen gzunges), разослал другим немецким князьям письма, в которых пытался убедить их не оказывать поддержки королю Франции[396]. Ландграфу Гессенскому, например, рекомендовалось «быть и оставаться хорошим немцем», содействуя тому, что должно быть сохранено «ради чести немецкой нации». Георг также добавлял, что «французам едва ли можно доверять» и что было бы позорно «отдать империю, которую наши предки и весь немецкий народ обрели тяжелыми, честными, мужественными и добродетельными делами»[397].

Благодаря этой националистической риторике критерий «немецкости» приобрел в ходе кампании такое значение, что даже лагерь Габсбургов был вынужден скорректировать свою пропаганду. В марте 1518 г. Карл все еще рассчитывал на традиционную династическую лояльность, полагая, что благодаря «сродству и близкой родословной» он сможет за империю «заплатить дешевле», чем король Франции[398]. В итоге он не только заплатил больше, чем его соперник, но и подчеркнул свою национальность больше, чем родство. В последние недели перед выборами король Испании стал, по крайней мере на бумаге, более немецким, чем когда-либо прежде. В письме к Фридриху Саксонскому он назвал себя «немцем по крови и нраву, по рождению и языку»[399]. А в «предвыборной рекламе», разосланной всем князьям-выборщикам, он хвастался тем, что «родился и получил образование в Германии, а также умеет говорить и писать на немецком языке»[400].

Это было, мягко говоря, преувеличением. Молодой Карл в лучшем случае понимал, что ему говорят на немецком. Его полиглотское окружение при испанском королевском дворе воспользовалось тем, что он все еще был малоизвестной фигурой в империи и проживал так далеко, что немецкие князья вряд ли могли проверить его притязания. В продвижении кампании за императорский трон решающую роль сыграли несколько немцев из функциональной элиты Карла. Они составляли письма и рекламные объявления на немецком языке, которые Карл перед отъездом в Германию копировал, чтобы доказать свое умение писать по-немецки[401].

В отличие от Карла, Франциск I не мог изобразить «темную лошадку». Тем не менее он старался максимально «германизировать» себя и в равной степени пытался «дегерманизировать» своего соперника-Габсбурга. Французским посланникам в Германии было поручено передать князьям-выборщикам, что территории испанского короля находятся слишком далеко от империи и что испанцы и немцы терпеть не могут друг друга, тогда как французы и немцы всегда были в теплых отношениях